Ок, про бордели так про бордели
Автор: Анна Алмазнаяhttps://author.today/post/398978
Не учавствую обычно в флешмобах, но таки теперь слегка поддамся общему сумасшествию, так как одна из ключевых сцен в романе происходит... в борделе.
Только в моей серии называются бордели "домами веселья" либо "домами забвения". Там есть все: выпивка, девушки, наркотики. Ну и ходить туда как бэ не полагается, но мои герои временами заглядывают. Когда совсем плохо.
Один из моих героев, Арман, в 11 лет потерял всю свою семью. Он очень сильно переживал после этой потери, настолько, что это обеспокоило власти: мальчик был главой одного из самых влиятельных родов в Кассии, т.е. потерять его не имели права. Иначе род бы разодрала борьба за власть, и была бы проблема. Потому ребенка при помощи сложного обряда сделали... более сильным. Нечувствительным и холодным. И попросил он лишь об одном, чтобы лишь один раз в году, в день первого снега, в годовщину, когда погибла его семья, он мог бы отдаться вволю своей скорби. Потому что мальчику все казалось, что соглашаясь на ритуал, он предает память о своей погибшей семье. Ну в этот день первого снега он решил смотаться в один из домов забвения. На свою голову.
— Прошу, архан! — заискивающе позвал за спиной хозяин.
Арман обернулся на звук голоса и увидел, как стройные, в одних набедренных повязках рабыни плавным, хорошо отточенным движением подняли углы тяжелого ковра, открывая проход в соседний зал.
— Прошу в покои для особых гостей, — шептал хозяин, вовсю стараясь угодить. Ну если уж просит…
Там, за ковром, было спокойнее. Витал горьковатый запах благовоний, укрывал пол толстый ларийский ковер, ярко-красный, как листья виноградника ранней осенью. Пылал щедро накормленный огонь в огромном, во всю стену, камине, а на ковре, вокруг низкого, богато накрытого столика были разбросаны темные бархатные подушки. Дивное место. И столь подходящее, чтобы забыться и побыть наедине с собой…
Арман уже развернулся к хозяину и хотел приказать, чтобы его не беспокоили всю ночь, как шустрый мужичок заявил:
— Вас уже ждут.
Ждут? Арман резко обернулся и прищурился. Да, он звал, но звал вчера. И ясно просил не приходить в праздник первого снега. Но вольготно возлежащий на подушках Зир его недовольства, казалось, не заметил, лишь похлопал приглашающее рядом с собой и сказал:
— Ну давай же, Арман, раз уж пришел.
Арман лишь скривился, однако на подушки сел, хотя очень хотелось выйти. Но некоторым людям не отказывают. И хоть выглядел полураздетый Зир невинно — золотые кудри, пронзительные голубые глаза, мягкие черты лица, еще юношеская худощавость — но был крайне опасен. Такие не дерутся, такие управляют драками. А заодно и темным цехом, хоть с виду — и обычный рожанин, а на запястьях его — как и положено рожанину — бежит вязь желтых татуировок.
— Я же просил — не сегодня, — сказал Арман.
— Я слышал. Но, видимо, судьба занесла в одно и то же место этой ночью. Но ты уж прости, друг, а я был здесь первым. За ночь заплатил и уходить не собираюсь. И если уж тебе не по нраву такая случайность…
Арман лишь усмехнулся. Он не верил в подобные случайности, ведь с хитрющим главой цеха никогда и ничего не происходит случайно. Зир явно хотел этой встречи. И явно — сегодняшней ночью. Так зачем отказывать? Возжелал глава темного цеха поскучать рядом с погруженным в скорбь Арманом — так ради богов, пусть себе скучает!
— Значит, не повезло тебе, — равнодушно пожал плечами Арман, пинками скидывая подушки в кучу. — Подвинешься. Только прости уж… весело со мной сегодня не будет.
Лежать на подушках оказалось неожиданно уютно. Запах благовоний расслаблял, и Арману до боли не хотелось ни с кем разговаривать. Хотелось только пить, погружаясь в собственные мысли. Но собеседник сегодня попался непонимающий, настырный. А Арман не привык уходить от ответа.
— Ай-яй, Арман, совсем не дорожишь репутацией. Не боишься пить с рожанином? Да еще со мной? — продолжал дерзить Зир, наклоняясь над столом, чтобы взять цыпленка под вишневым соусом.
Арман лишь усмехнулся, устраиваясь на подушках поудобнее. Может, оно и к лучшему? Тоска все так же мучила, но свернулась внутри напуганным котенком и таращила глазенки на нежданную помеху. Пусть так… все лучше, чем если бы этот котенок, как всегда в день первого снега, впился бы в душу острыми зубками. Хотя и без того вопьется, уж не сомневайтесь.
— А ты сам-то, друг мой? Совсем страх потерял? Мои люди не знают, кто ты, зато знают, что сегодня за ночь. Они просто решат, что их старшой пьет с первым попавшимся рожанином. Бывает. А твои-то не обрадуются нашей дружбе.
— Мои люди вопросов не задают. И ты понятия не имеешь, с кем я иногда пью, — усмехнулся Зир.
Арман поверил, ведь глава темного цеха умел уговаривать. И с людскими судьбами играть умел. Такому в руки попадешься, мало не покажется. К сожалению, Арман попался. Но было все равно. Вновь захлестнула тоска, вновь захотелось выть волком, обернуться зверем и выбежать под проклятый снег. И нестись, нестись по улицам, пока не вонзится в спину стрела собственного дозора… только бы не чувствовать этой боли.
— Зачем звал? — спросил вдруг Зир, и его голос стал вдруг серьезным… даже слегка сочувствующим. Глава темного цеха умеет сочувствовать? Смешно же!
— Забудем, — ответил Арман. — Позднее. Сегодня я хочу забыть. Забыть кто ты, кто я, обо всем и обо всех. А о чем я хочу помнить, не твоего ума дела. Если не согласен, проваливай. Завтра я снова смогу быть милым. А сегодня уж прости…
Грубо, но Зир сам напросился.
— Даже так? — протянул глава темного цеха, наливая в серебряную чашу темно-красного вина и подавая через стол Арману. — Я-то согласен, но вы, арханы, народ странный. Для вас закон и обычаи — лишь удобное оружие. Когда захотел — достал, когда не захотел — спрятал. Но не хмурься, друг, коль мне настолько доверяешь...
Доверяешь? Арман усмехнулся. Сегодня все это настолько неважно, что Арман доверился бы любому. Сегодня разум спит, а говорит сердце. Сердце истекает болью… Но Зиру об этом знать незачем.
— Не пойми меня неправильно, — усмехнулся Арман. — Завтра на улицах...
— ...мы можем стать врагами. Не дурак, понимаю. Хватит разговоров, будем пить?
Зир хлопнул в ладони, и ковер мягко откинулся, пропуская пару гибких, полуодетых танцовщиц. Девушки мягко скользнули внутрь, разом ударили в бубны и запели. Тихо, надрывно, будто изливая на красный ковер тягучую тоску.
«То, что надо», — подумал Арман, вновь откидываясь на подушки. Стало чуть лучше, спокойнее, и тоска внутри шевельнулась ленивым зверем. Стелилась над подушками музыка вместе с дымом благовоний. Словно тени двигались вокруг танцовщицы, манили полураздетыми телами, и мягкий свет золотистым блеском струился по их намащенным телам, путался в распущенных волосах и отражался от звенящих браслетов.
Браслеты дешевка. И ткани, кутающие упругие бедра — дешевка. А вот их молодые, гибкие тела… в другое время Арман, пожалуй, поманил бы одну из танцовщиц, усадил на колени, покрыл бы поцелуями стройную шею, зарылся носом в волосы, пахнущие благовониями. Но сегодня не хотелось. Не волновали танцовщицы. Вино волновало. Сладкое, обильно приправленное пряностями и дарующее видения. Пленительная пустота в груди... и мягкий плен воспоминаний. Доверчиво спящая на его руках Ли. Тихой мышью притаившийся у окна Эрр, наблюдавший, как Арман сидит за уроками. Тонкая рука мачехи на плече. Все это было так давно… а кажется таким свежим, вчерашним.
Раз за разом Арман требовательно протягивал опустевшую чашу. Текла за окном снежная ночь, наполняла чашу сидящая рядом миловидная служанка. Тихим журчанием лилось вино, мелькали в свете камина медные браслеты прислужницы, поблескивали призывно глаза танцовщиц, и все больше хотелось спать...
— Быстро пьянеешь, друг, — донесся издалека голос Зира, и Арман моргнул, с трудом выныривая из пьяной дури.
— Я ведь предупреждал, сегодня плохой из меня собутыльник, — пьяно засмеялся он, глядя как Зир притянул на колени тяжело дышавшую танцовщицу, как впился поцелуем в лебединую шею девки и усмехнулся Арману. И усмешка та расплылась перед глазами и вновь захотелось спать… может во сне станет легче?
Сам глава цеха много не пил. Все так же посмеиваясь, он кормил податливую танцовщицу дорогим заморским виноградом, касался ее губ, гладил золотистые волосы, и ладонь его властно скользила по обнаженной груди, по тонкой талии, по точенным бедрам.
— Дивный ты, Арман, — усмехнулся глава. — За что платишь? Я думал, в дом веселья не совсем для выпивки ходят... или тебе позвать хорошенького мальчика? Или девки староваты?
Арман лишь пьяно усмехнулся, пригубив еще немного вина:
— Золото мое считаешь?
Он теребил амулет на груди и лениво смотрел, как Зир дотронулся до набедренной повязки танцовщицы, зацепил тонкую, розоватую в свете огня ткань, и потянул ее вверх, оголяя упругие бедра.
Танцовщице, наверное, понравилось. Она выгнулась, показывая острые груди, мазанула по Арману томным взглядом и облизнула полные губы.
— Твое золото меня мало заботит, — сказал Зир. — Хороша, красавица. Да вот только...
Он грубо столкнул танцовщицу с колен, да так, что та разбила колено о край стола. Задребезжали стоявшие на столе чаши, девушка чуть простонала от боли, но тотчас поднялась и присоединилась к танцующей подруге:
— ...есть вещи, которые свидетелей не терпят, — продолжил Зир. — Приходишь в дом веселья один, ничего не ешь, зачем? Чтобы выпить?
— Да и сам ты один, — пьяно усмехнулся архан.
Музыка уже не манила, раздражала, девки казались темными тенями, и хотелось закричать, потребовать, чтоб убрались, оставили одного, но было лень...
— Скучно, — протянул Арман, подавая слуге чашу. — Одному пить скучно...
— А с друзьями?
— А с друзьями нельзя. Они, сволочи, сочувствуют и вопросы задают. Сегодня я не люблю вопросов. Сегодня я люблю глупые разговоры ни о чем. Понимаешь?
— Понимаю. Что же, не буду задавать... умных вопросов. Да вот только не переношу я угрюмых рож, так что не обессудь! — Зир вновь хлопнул в ладоши, и из соседней комнаты тенью выскользнул темнокожий слуга, встал на колени и поцеловал ковер у сапог клиента.
Арман лишь усмехнулся. Все же неправильно он выбрал дом веселья. Зира тут явно знают и до ужаса боятся. Правильно боятся. Темному цеху законы не писаны — если что не понравится, ножом по горлу и в реку, благо, что река эта так близко. Арман так не может, Арман все же дозорный… правильный, как говорит Зир, временами даже жаль…
— Не видишь, не по вкусу архану ваши девки, — как ножом резал словами Зир. — Ты получше что-нибудь подыщи, посвежее, да смотри, чтоб здорова была! Если Арман после что подцепит, собственноручно с тебя шкуру спущу!
«Надо же, какая забота», — усмехнулся Арман.
Слуга молча поклонился, живо вскочил на ноги и скрылся за той же дверью в глубине залы.
Вернулся не один: следом шла, а вернее, плыла по ковру завернутая в полупрозрачную ткань фигурка. Арман даже заинтересовался. На миг. Он тонул в волнах хмельной горечи, а остальной мир растворялся в темноте… мешал. Упало под властной рукой слуги покрывало, высвободило тугие рыжие пряди. Вслед за покрывалом волной лег на алый ковер плащ, а под плащом оказалась расшитая серебром темная туника до середины бедер, что скорее открывала, чем скрывала слегка округлую фигурку и точеные, длинные ноги.
Легкий толчок в спину, и девка пошатнулась, упав Арману на колени.
— Новенькая, — завистливо заметил глава. — Везет тебе, брат, ластится к дозору хозяин... буду знать.
Красива, податлива, как глина под пальцами. И в другой день Арман бы взял ее в свое ложе, но не сегодня. Сегодня мешал ошейник рабыни на стройной шее, сегодня все мешало... день траура. И вспомнив, зачем сюда пришел, Арман хотел вскочить на ноги, да не сумел — хмель оказался сильнее.
— Не приказывай, Зир! — зашипел Арман. — Не смей говорить, что мне делать! Не нужна мне твоя девка! — сказал и толкнул рабыню так сильно, что та покатилась по полу, и ее туника задралась, открывая тугие ягодицы.
— К чему красавицу обижаешь? — невозмутимо усмехнулся глава цеха, с насмешкой наблюдая, как рабыня неожиданно стыдливо одергивает темную ткань, стараясь прикрыть стройные ноги. Арману вдруг стало жаль эту девчонку. Молода еще, а уже столько в жизни грязи наелась.
— Не люблю рабынь, — мгновенно успокоился Арман, возвращаясь к своей чаше.
— Любишь развратниц. Но одно другому не мешает, да и красив ты, бабам приятен. Не обижай девочку. Ты с ней не пойдешь, пойдет другой. Может, менее приятный.
— А ты мне не указывай!
— Ай-яй-яй, какие мы строгие! Опять гневаться изволишь? А ты, красавица, не лежи как бревно. Поднимайся! Покажи архану, что умеешь, авось он и передумает.
Рабыня послушалась. Медленно, танцующе встала с пола, разгладила ладонями тунику и присела на пятки рядом с разгоряченным от вина Арманом.
— Не хотите поцелуев, — тихо прошептала она, все так же не поднимая глаз, — так дайте я погадаю.
— Смотри-ка, а рабыня-то еще и богами одарена! — усмехнулся Зир, наклоняясь через стол и пропуская между пальцами рыжие пряди. — А, знаешь, Арман, я передумал. Ты ее не хочешь, так я возьму. Она у меня от страсти взвоет, а потом и погадаем...
— Не спеши, — поймал его запястье Арман. — Не забывай, что рабыня моя. И я с ней еще не закончил.
— О как заговорил, — опасно сузил глаза Зир, и Арман уже думал, что глава все же разгневается, но Зир лишь рассмеялся и добавил: — Пусть и так. Посмотрим, что девка умеет...
Рабыня вздрогнула, покраснела под пристальным взглядом Армана и дрожащими руками протянула ему серебряную чашу.
Арман улыбнулся. Забрал чашу, на этот раз сам наполнил ее вином, отпил глоток и подал рабыне. И та вдруг повернула чашу в ладонях, мягким поцелуем коснулась губами ободка в том месте, где только что касались губы архана, и глянула так испуганно, что Арман дал себе слово — Зиру девчонку не отдаст. Выкупит и отдаст приказчику, пусть в доме служанкой пристроит. Все лучше, чем бессловесной рабыней.
А пока пусть погадает и проваливает. В ее предсказания Арман не верил. Ясновидение — это дар магов, например, телохранительницы повелителя, Ниши, а рабы магами не бывают.
Девушка вдруг затихла, взгляд ее затуманился, утратив ясность, и она начала покачиваться из стороны в сторону, медленно, плавно, словно продираясь через густой туман. Все же красивые у нее волосы. Будто огонь бегут по плечам, путаются в складках туники. И глаза… как пронзенная солнцем зелень. Никогда еще Арман не видел таких глаз… прав Зир, хороша девка. Дорого обойдется. Только Арман золота никогда не считал, да и не в золоте же счастье.
— Дай руку, архан, — тихо сказала рабыня.
Дай? Да эта рабыня совсем с ума сошла, если архану тыкает… Наглая! Гнев выветрил часть хмеля, и Арман, решив поиграть по правилам рабыни, протянул ей унизанную перстнями ладонь.
— Найдешь своего врага… — начала говорить она, странно говорить, растягивая слова. — Но убьешь его не ты, а твой брат.
— Нет у меня брата… — прорычал Арман. Зир сразу же напрягся, служитель упал на колени, уткнувшись лбом в подушки, а дерзкая рабыня, казалась, ничего и не заметила — все так же вглядывалась в стенки чаши, все так же рассматривала в ней что-то, чего рассмотреть не могла. Будто издевалась.
— Доверься мне еще раз, — сказала она. — Дай руку, мой архан… дай увидеть, ошиблась ли я…
Довериться?! Ошиблась ли? О да, она ошиблась! И, видят боги, эта ошибка ей будет стоить дорого! И Арман почти мягко улыбнулся, наблюдая за наглой рабыней. Дрожала за его спиной прислужница, краснел и бледнел прибежавший хозяин, а рабыня упрямо склонилась над ладонью Армана. Упали на его запястье рыжие пряди, раздразнили, заставили светиться татуировки рода, и на миг Армана захлестнула волна ярости. Но не время… он даст ей сказать, а потом...
Гадалка же улыбнулась, счастливо, открыто, будто вычитала в ладони что-то очень хорошее, посмотрела на Армана и тихо сказала, поправив растрепавшиеся пряди:
— Обещай, архан…
— Не наглей!
— Обещай, что выкупишь, если не пройдет и пары седмиц, как предсказание исполнится, — твердо ответила рабыня.
— Даю слово, — усмехнулся Арман, глуша в себе злость.
Она лучше бы подумала, что с ней будет, если предсказание не исполнится. А что не исполнится, Арман не сомневался. Некоторых вещей исправить нельзя. И как бы не хотелось, Эрра не вернуть.
— Говори, тварь! — прошипел Арман.
Даже не вздрогнула, дура. Но боится. Хоть и не показывает. И губы ее дрожат, и пальцы стали холодными как лед, а она все равно упрямится, мягко касается ладони Армана, разглаживая загрубевшую от знакомства с мечом кожу.
И сходит бледность с ее щек. Розовеют губы. Опускаются веки, становится голос мягким, обволакивающим, а меж тонких пальцев показываются клубы синего дыма. Она все же маг? Ну хозяин, ну погоди — проблем с дозором не оберешься. Да и с Зиром, пожалуй, тоже: для главы темного цеха подкладывать мага в постель к мужчинам это расточительство, которого Зир может и не простить... Как и не простить того, что дозор до колдуньи доберется первым. А доберется, Арман теперь своего не упустит.
А девушка все что-то шепчет... И жжет синий огонь, лижет пальцы мягкими поцелуями, ластится к знакам рода, изучая, окутывает запястье светящимся браслетом, сплетаясь с татуировками. И вновь перед глазами туманится, а в зеленом взгляде гадалки бьется синее пламя. И тревожит легкая нотка пряностей в аромате благовоний… магия…
— Огонь… магия… и тень разлуки… твой брат, Арман, он скоро вновь к тебе вернется.
— Нет у меня брата! — вскричал Арман.
Более не выдерживая, он вырвал из цепких пальцев рабыни ладонь и отвесил ей пощечину. Да от души, чтоб знала. Вскочил рядом Зир, о чем-то умолял до смерти напуганный хозяин, а Арман пинком перевернул столик, поднялся на ноги и медленно подошел к рабыне. Девчонка лежала на полу, держалась за щеку и тряслась от ужаса. Но Арману этого было мало. Всего мало! Он прыжком оказался возле гадалки, схватил девку за волосы и притянул к себе, шипя:
— Нет у меня брата!
— Есть, — упрямо захрипела гадалка, и Арман, сплевывая презрительно, отпустил рабыню, как надоевшую игрушку.
Она плача упала к его ногам, сжалась в клубок и задрожала, явно ожидая новых ударов. И Арман бы, пожалуй, ударил, за дерзость, за глупость, за шпарившую болью душевную рану... Но взгляд вдруг остановился на задумчивом Зире, и гнев отхлынул, оставив жгучий стыд.
Боги, ну что он творит? Бить безответную рабыню… как низко. Это все проклятая боль внутри. Она сделала его слабым…
А Зир, гад, даже не дернулся. Вновь разлегся на подушках и не пытался ни вмешаться, ни помочь рабыне, лишь попивал теплое, приправленное пряностями вино, и холодно улыбался.
Одной той улыбки хватило, чтобы протрезветь окончательно. И зайтись другой яростью, не сжигающей изнутри, а холодной, которая не лечится временем.
— Простите дуру, архан, — почувствовав перемену в настроении гостя, сразу же вмешался хозяин, — простите! Мы вам сейчас другую девочку найдем, ласковую, послушную. А эту... тварь — на конюшню! Высечь! Если хотите, можете сами...
Сами? Арман усмехнулся. А ведь миг назад он чуть до такого не опустился. Боги, сколь слабым его сделал день первого снега — какая-то девчонка сумела вывести из себя. Да еще перед Зиром. Хватит! И этого дома веселья, и этого Зира, и этой дуры!
— Я ухожу, — сказал Арман, направляясь к выходу.
И вышел бы, но рабыне оказалось мало. Она вдруг очнулась, блеснула глазами, змеей скользнула к ногам Армана, обняла колени и завыла:
— Помни о своем обещании. Богами прошу! Помни!
— Помню! Выкуплю! — прошипел Арман, хватая ее за волосы, да так, что из глаз гадалки потекли слезы боли. — И в полнолуние прикажу высечь так сильно, чтобы никогда ты не смела потешаться над чужим горем!
А потом развернулся. И вышел. Под хохот Зира.