ОгнеВика

бежит со всех ног! 

Смотрите сами, летит же, летит!

Уже завтра мы начнём знакомиться с первыми главами, а пока — кусочек для разжигания аппетита

Просёлочная дорога, вязкая, как болотная жижа, поглощала скудный свет фар. Асфальт закончился ещё пять километров назад, и теперь их «Volkswagen Transporter», сотрясаясь всеми железяками реквизита, грохотал на щербатом щебне просёлка, словно высохший в стручке горох. Темнота за окном была не просто отсутствием света, а густой, почти осязаемой субстанцией, вязкой и бездонной.

— Я тебе сто раз говорила, Тёма, без риска это мыло! — голос Вики, звонкий и острый, как осколок стекла, резал салонную темень.— Это же будет крутейшая кульминация! Взрыв, я вылетаю из пламени, ты подхватываешь в падении... Зрители визжат и кончают! И не говори мне про осторожность, хватит уже! Зритель хавает только то, от чего у него дыхалка сбивается. А от твоей новой постановки зубы ноют, как от оскомины.

Артём, чьи пальцы мёртвой хваткой вцепились в руль, не обронил ни слова. Его молчание было плотнее ночной темноты за окном и злило её куда больше, чем любые возражения.

— Ты слышишь меня? То, что мы сейчас делаем, это не файер-шоу, это похороны! Нам платят за адреналин, а не за тоскливые танцы с погребальными факелами!

— Хватит, Вик, — тихо, но твёрдо сказал он. — Я не буду рисковать твоей жизнью ради пары лишних тысяч. Тот трюк с перебросом через спину — он сырой. Один неверный взмах, и ты останешься без волос. Или без лица.

— А ты мне не нянька! — она резко дёрнулась, и её куртка из кожзама противно скрипнула о пластик. В салоне сильнее запахло духами — густыми, плотными, с нотками пачули. — Я сама знаю, на что иду! Это шоу, а шоу должно продолжаться! Продолжаться в искусство! А ты превращаешь его в конвейер! Ты просто боишься! Боишься, что у меня получится круче!

— Я боюсь тебя хоронить, дура! — рявкнул он, впервые за вечер повысив голос. — Хватит вести себя как избалованный подросток!

— Останови машину.

— Не будь идиоткой, Вик. Глухая ночь, вокруг болота.

— Я сказала, останови! Сейчас же! Нахер ты мне сдался со своей опекой!

Она рванула за ручник. Микроавтобус юзом протащило по грязи несколько метров. Свет фар выхватил стену чахлых, кривых сосен.

Тишина, наступившая после скандала, казалась оглушительной.

— Выходи. Реально, достала, — его голос был усталым и плоским. — Вали куда хочешь, раз такая самостоятельная.

Вика с силой распахнула дверь, выскочила на сырую, пропитанную осенней прохладой землю. По телу сразу прошла волна озноба — ночь здесь была настывшая, настоянная на сырой грибной прели, а на Вике было только короткое шифоновое платье и куртка, насквозь продуваемая ветром.

— И не звони, чтобы я за тобой вернулся! — Артём потянулся и захлопнул дверь. — Пока мозги на место не станут!

Машина с рычанием отъехала, красные огни стоп-сигналов растаяли в темноте, как капли крови в чёрной воде. И тут Вику накрыло волной абсолютной, беззвучной тишины, такой густой, что её собственное дыхание казалось неуместным шумом.

Хотелось бы надеяться, что Артём высадил её хотя бы не у деревенского погоста...

Вика закатила глаза, словно удивляясь собственной глупости, и полезла в сумку за телефоном.

«Ладно, не маленькая, — твёрдо сказала она себе. — И покруче бывало. Щас вызовем хорошенькую таксишку, и она привезёт нас в очередной Мухосреньск ещё раньше, чем Тёмочка туда дошкандыбает с разрешённой дорожными знаками скоростью». Продолжая мысленно язвить, она нажала кнопку и глянула на вспыхнувший экран. Увидела жалкий крестик вместо антенны. «Нет сети». Вот же мазафакахолищиииит!..

Артём снова оказался прав. Место тут и правда было богом забытое.

Холодало стремительно. Влажная стыль пробиралась под куртку, заставляя зубы отстукивать дробное стаккато. Ночевать сейчас в поле — верный путь к воспалению лёгких, был уже такой опыт. «Надо искать крышу. Где крыша, там и люди. Где люди, там и телефон. Стационарный. Дисковый такой, с циферками. Ага». Мысль билась в голове однообразно, как вороний грай, в напрасной попытке заглушить нарастающую панику.

Подсвечивая фонариком телефона, она побрела по просёлку. Вскоре он привёл её к перегнутому, облупившемуся указателю, на котором не с первой попытки читалось «Заболотье».

Что ж, вполне подходящее название для очередной житейской дупы, в которую она угодила...

Съёжившись от холода, который пробирал до костей сквозь смешные её, ни от чего не защищающие одёжки, Вика побрела по единственной улице. Луч фонарика на телефоне выхватывал из непроглядной тьмы куски реальности; они собирались в хаотичный коллаж. От этой фрагментарности всё казалось зыбким, ненастоящим, как в дурном сне, где вот-вот поплывут стены.

...Изба, которая вросла в землю по самые подоконники, словно бы пытается спрятаться, уйти вниз, в сырую прохладу...

...Слепые глазницы окон, затянутые саванами пыльной паутины. В одной из них, как тёмный зрачок, зияет дыра...

...Дверь, заколоченная крест-накрест гнилыми досками. Из щели между ними пробивается чахлый побег крапивы...

Казалось, Вика сейчас не по деревне шла, а сидела в кромешной тьме пустого кинозала, где какой-то свихнувшийся киномеханик крутил перед ней кадры старой, испорченной плёнки. Вот мелькнул покосившийся забор, вот — прямо на глазах взбух пузырь на краске, вот — тень метнулась за угол старого дома. Но страшнее всего была тишина. Не просто отсутствие звука, а нечто плотное, вязкое, поглощающее её шаги и сбивчивое дыхание.

— Эй! — крикнула Вика, и её голос бесследно утонул в ватной темноте. — Есть тут кто?! Помогите!

В ответ она услышала лишь скрип старого дерева да шелест чего-то ползущего в высокой траве.

Деревня была не просто мёртвой; она казалась утопленницей, чьё разложившееся тело медленно поглощает трясина.