Матери 89

Старый Джером был человек-помост. Всякий знает, что мир держится на плечах Атласа, что Атлас стоит на железной решетке, а железная решетка установлена на спине черепахи. Черепахе тоже надо стоять на чем-нибудь – она и стоит на помосте, сколоченном из таких людей, как старый Джером.
      Я не знаю, ожидает ли человека бессмертие. Но если нет, я хотел бы знать, когда люди, подобные старому Джерому, получают то, что им причитается?

О. Генри. Разные школы.

– Я сама, – говорит она. Я боюсь оставить её дольше, чем на полчаса: она и впрямь пытается встать сама. С десяти лет – с сорок первого – держала всё и всех, и сейчас пытается перевалить с моих плеч на себя хотя бы часть ноши. 

Просит вернуть на полку перечитанный «Мэнсфилд-парк» и принести другую книгу, «что-нибудь этой... современной детективщицы». 

– Тебе Кристи? Устинову? Михалкову? – спрашиваю от стеллажа.

Мать что-то говорит. Её речь восстановилась. Почти. Чтобы расслышать и разобрать слова, надо вернуться к её постели и наклониться к её губам. Лишние шаги и минуты.

– Мам, – говорю, – мне нужны чёткие команды. «Да» или «нет». Более сложные фразы для меня слишком сложны. Так в каких порыться? Устиновой, Кристи, Михалковой?

Мать, давясь ехидным смешком:

– Да!

От постели до узкого коридорчика, ведущего из прихожей в кухню, мать проезжает в офисном крутящемся кресле. Дальше кресло не протиснуть, и через кухню она идёт. Почти самостоятельно, опираясь на меня и на мебель. Туда – удобно. Обратно – сложнее. В коридорчике двоим не развернуться. Я обнимаю мать, веду её к креслу спиной вперёд. Мать брыкается и бурчит: 

– Пусти, я сама, мне так не видно, куда я иду!

– Мам, мы не идём, мы танцуем. Бостон. И-и раз-два-три... Дафна, Вы опять ведёте!

– У каждого свои недостатки, – хохочет мать, и в её умирающем теле пробуждается юная балерина и гимнастка, обожающая танцы, и мы дотанцовываем её любимый бостон, плавно вписываясь в узкость, до самого кресла, целых семь шагов. Ещё семь шагов её сверкающей жизни.