Ю. И. Манин о Стругацких: к минувшему Дню НФ

Аркадий, Борис, Володя

Я познакомился с Аркадием Стругацким в начале шестидесятых годов. Насколько помню, прочтя «Страну багровых туч», я послал Аркадию и Борису письмо, вероятно, на адрес редакции, получил вежливый ответ и напросился на встречу.

Я был к тому времени молодым, подающим надежды математиком, только что закончил аспирантуру и защитился, был взят на работу в Математический институт имени Стеклова Академии наук.

«Оттепель» Хрущева, измученные благородные старики, вернувшиеся из лагерей в окраинные пятиэтажки без лифтов, спутник, песни Окуджавы и Высоцкого, и упрямое чувство, которое я позже назвал «вера в Просвещение», вместе с оптимизмом молодости, определили круг моих друзей на долгие следующие годы.

В конце декабря 1966 года Аркадий и я поехали вместе в Академгородок в Сибири. Тамошний клуб молодых ученых «Под интегралом» присудил Стругацким свою литературную премию.

У меня в Академгородке был близкий друг, Владимир Захаров, тогда молодой физик, а нынче академик РАН. Кроме того, он был и остался прекрасным поэтом; мы и познакомились с ним в пятидесятые, когда оба читали свои стихи и слушали чужие в литературном объединении МГУ «Высотник».

В клубе «Под интегралом» были два этажа, называвшиеся «числитель» и «знаменатель». После церемонии вручения близкие друзья собрались на чьей-то квартире и всю ночь коротали застолье, слушая импровизированный устный роман, который по очереди, глава за главой, сочиняли Аркадий и другой Володин друг, Сергей Андреев. (В феврале 1970 года он погиб от несчастного случая в своей лаборатории).

Роман был посвящен грядущей русско-китайской войне. К рассвету, когда все уже с трудом удерживались в сидячем положении на стульях, я вдруг разлепил веки и прислушался: это Аркадий завершал роман душераздирающей картиной –– последний защитник Кремля подрывал себя противотанковой гранатой в последнем еще не сдавшемся Кремлевском сортире, «чтоб не достался врагу».

Я думаю, что поначалу именно эта пластическая картинность, вместе с афористичными репликами героев, привлекли меня в книгах Стругацких: вспомните неподражаемое восклицание Барона Пампы, висящего вниз головой в пыточном подземелье, куда врывается дон Румата: «Дорогой друг, наконец-то я Вас нашел!» (Цитирую по памяти). Однако в книгах была также странная серьезность: просвещенческое Будущее, условно называемое коммунизмом, вглядывалось в нас, и в наше будущее (со строчной буквы), с тяжелым сомнением во взоре.
Позже интонация их книг стала ощутимо меняться, попытка к бегству не удалась, и еще через некоторое время я сказал Аркадию полушутя, что теперь в их работе можно явственно различить три периода: розовый, голубой, и черный с золотом.
К тому времени издательства принимали и печатали их уже без прежнего энтузиазма, и наступил момент, когда братья решили оставлять у друзей, включая меня, машинописные копии своих новых работ, «чтобы не пропали». Эти тяжелые, некоторые переплетенные, некоторые в папках, пачки слепой, под копирку, печати так и хранятся на шкафу в нашей московской квартире: «Улитка на склоне», «Сказка о тройке», «Гадкие лебеди», «Жук в муравейнике», «Град обреченный»…
Аркадий, японист, и Борис, астроном, были непохожи, как бывают непохожи душевно близкие друг другу братья. Я пытался вообразить, как они пишут вместе, и однажды попросил, нельзя ли мне тихо посидеть в уголке, пока они работают. Аркадий сделал страшные глаза и зарычал. (А мне очень хотелось, я желал увидеть, как рождаются и живут черновики, может быть даже узнать, каким был черновик человека. Позже я понял, что мы и есть черновик.)

Что происходило с поэтикой Стругацких в то время, описать труднее. Безусловно, просвещенческие («утопические») иллюзии ушли, их место постепенно занимали мотивы, взывающие к архаическому и подсознательному.
В конце восьмидесятых я присматривался к языку архетипов Карла Густава Юнга, основателя аналитической психологии. В 1992 году была напечатана моя статья «Архетип Пустого Города», в которой я постулировал и попытался доказать существование нового архетипа, не вошедшего в классический список Юнга. Ниже следует цитата из этой работы, имеющая прямое отношение к творчеству Стругацких.
«Архетипы, систематизированные Юнгом, скорее принадлежат родовому, нежели коллективному бессознательному. Их манифестации связаны с биологической природой человека как особи до такой степени, что Юнг может рассматривать архетип как эволюционное развитие инстинкта. 〈…〉
Архетип Пустого Города, постулируемый здесь, принадлежит коллективному бессознательному в более прямом смысле. 〈…〉 [Это] есть форма социума, лишенная его души и не ждущая наполнения, труп, никогда не бывший живым телом, Голем, сама жизнь которого есть смерть. Выявление этого архетипа в проектном и утопическом сознании именно и связано с возможностью воспринять пустую форму как план. Проектное сознание, однако, глухо к гулу мертвой воды. Его доносит искусство: „опустелый улей“ Гумилева и ручей в руинах Тарковского.

Характерно, что два современных кинорежиссера, наиболее остро чувствующих этот архетип, Тарковский и Сокуров, обратились к двум вещам Стругацких, чьи лучшие страницы (дневник Абалкина из „Жука в муравейнике, экспедиция из „Града обреченного“, описания Леса в „Улитке на склоне“) посвящены Пустому Городу, и проявили этот мотив даже там, где в прозе Стругацких он особо не прописан».

История знакомства, сотрудничества, и к концу –– конфликта Аркадия и Бориса с Андреем Тарковским пунктиром помечена в Дневниках Тарковского «Мартиролог», 1970––1986.

26 января 1973 года Тарковский пишет: только что прочел «Пикник на обочине», из него можно сделать замечательный сценарий. (Так зачинался «Сталкер».)

27 января 1975 года: повидался с Аркадием Стругацким. Тот очень доволен, что Андрей хочет снять «Пикник».

3 июня 1975 года: договорились со Стругацкими о «Пикнике». Познакомился с Борисом. Он милый, но, в отличие от Аркадия, умник; сразу видно, что он тут идеолог. Аркадий –– работяга и симпатяга. Впрочем, и тут не так все просто.

К концу лета 1977 года в работе над «Сталкером» происходит целая серия кризисов: уже отснятая пленка загублена при проявлении на «Мосфильме», Аркадий и Борис намерены переписать сценарий, полностью изменив характер героя… В записи от 28 июня 1978 года, кажется впервые, прорывается неприязнь к Аркадию, и после этого несмотря на завершение съемок и успех картины, отношения охлаждаются и кончаются разрывом.
После странных событий на съемке в 1977 году Аркадий говорил мне, что они вызвали на себя какие-то космические силы, и теперь не властны над тем, что сами начали. Этот мотив был разработан в «За миллиард лет до конца света». Художники, которые так чувствуют свою работу, вряд ли могут сойтись на множестве повседневных компромиссов, которых требует жизнь; и их пути расходятся.
У Тарковского есть еще несколько записей о «Сталкере» и о прерванной совместной работе над сценарием «Ведьма», который он переделал сам и снял по нему в 1985 году свой последний фильм «Жертва».
Аркадий был огорчен тем, что Тарковский даже не упомянул его в титрах, хотя замысел и первый вариант сценария принадлежали ему; он говорил мне об этом, оставляя у меня машинопись «Ведьмы».

Насколько я знаю, ничем не была омрачена их взаимная симпатия с Володей Высоцким. Оба были крепкие мужики, знавшие себе цену, этот внешний образ, совпадавший с внутренним самоощущением, оба признавали друг в друге и уважали.
В шестидесятые годы Аркадий с Леной жили у Киевского вокзала, а я –– на Вавилова. Кажется, с Володей они познакомились у меня.
Володя приезжал после театра, перекусывал и брался за гитару. В те годы, когда мы общались регулярно, Володя дал зарок не пить, и во избежание соблазна бутылок на стол не ставили. Пение затягивалось далеко заполночь; стены были тонкие, но соседи никогда не жаловались.
Я и сейчас слышу, как Володя поет, скажем, песенку застенчивого боксера

Бить человека по лицу я с детства не могу...

а Люся, жена, смотрит на него такими глазами, каких я никогда больше не видел у женщины, ни тогда, ни потом.
Просторечие, а чаще роскошная до барочности имитация просторечия в песнях и словесных импровизациях Высоцкого были неподражаемы.
Как-то мы случайно оказались с Володей и несколькими знакомыми за столом в Болшеве. Он стал рассказывать историю о том, как охранник не пускал его в автобус, увозивший Марину Влади с группой иностранцев в экскурсию. «А ты кто такой?», –– вопросил его охранник. «Ну, я ему и сказал» –– тут Володя сделал сценическую паузу, обвел глазами замершее застолье, остановил взгляд на Ксане, единственной женщине в компании, и завершил: «…БЕЗО ВСЯКОГО СЛОВАРНОГО ЗАПАСУ!»

В начале семидесятых Аркадий и я стали почти соседями: мы оба переехали в длинные шестнадцатиэтажки, выстроенные торцом к проспекту Вернадского, почти напротив Тропаревской церкви, а потом и нового здания Академии Генерального Штаба. Дома стояли (и стоят) по краю щедро распланированного жилого района, со школой, сквериком и пивным баром «Ракушка», позже пришедшим в упадок и заброшенном. Именно в этом баре, по свидетельству Аркадия, произошла передача партитуры труб Страшного Суда.
Мы собирались иногда с немногими друзьями, то у меня, то у него.
Об одной такой встрече на нашей кухне вспоминает в своем стихотворении Володя Захаров:

〈…〉 –– Хороша была армия и у японцев,
есть у них такая солдатская песенка:
Когда наша дивизия мочится у Великой Китайской стены,
над пустыней Гоби встает радуга,
сегодня мы здесь,
завтра в Иркутске,
а послезавтра
будем пить чай в Москве!
Перевод Аркадия Стругацкого,
он пел эту песенку
и по-русски и по-японски.
–– Вы были с ним друзья?
–– Сильно сказано,
большая разница в возрасте.
Хотя июльским утром,
в некой квартире на юго-западе,
семь бутылок «Эрети»,
было такое грузинское вино,
дешевое, кисленькое,
но совсем неплохое. 〈…〉

Несмотря на такую же разницу в возрасте, я ощущал, быть может самонадеянно, что мы были с Аркадием друзьями. Я не могу ни обосновать это чувство, ни подкрепить его свидетельствами. Мы были очень разными, наши жизненные опыты почти не пересекались.
Но я чувствовал к Аркадию глубокую симпатию, а его и Бориса размышления о человечестве и его судьбе воспринимал с жадностью, потому что они удовлетворяли какую-то глубокую потребность, которую нельзя было утолить иначе.
В шестидесятые годы я читал довольно много фантастики, но кроме работ Стругацких, воспринимал ее как чистое развлечение.
В памяти мало что осталось, кроме смешного этюда Азимова –– далекое будущее, мальчик-вундеркинд, к общему изумлению, открывает нечто немыслимое: он ухитряется умножить шесть на семь с помощью каких-то каракулей на бумажке, тогда как все нормальные люди просто нажимают клавишу на компьютере…
Такие вещи делать было легко. Братья занимались чем-то совсем другим.
Все наши встречи, компании, выпивки (однообразные, и потому не запомнившиеся, а запомнилось почему-то первое знакомство с соевым соусом на посиделках с братьями в ресторане «Пекин») были всего лишь ритуалом, смысл которого почти никак в этом ритуале не проявлялся.
Секрет этот, как сказал поэт, «разгадке жизни равносилен».

Бонн, 4 февраля 2007 года

Из книги «Математика как метафора»