Субботний отрывок: "гордиев узел" по-монгольски

Успеваю присоединиться к флешмобу от Марика Вайд 
Википедия сухо сообщает: "Монгольский государственный деятель Тогто известен тем, что руководил созданием официального юаньского корпуса хроник предшествующих государств Ляо, Цзинь и Сун". Впрочем, из других источников известно, что составление хроник растянулось чуть ли не полвека из-за бесконечных споров и ссор в группе составителей, и только появление Тогто позволило, наконец, довести работу до финала. Мне показалось интересным разыграть эту сцену "в лицах". Итогом стала свежевыложенная глава с красноречивым названием "Палашом и добрым словом".

Тушечница просвистела мимо виска подобно диковинному снаряду, оставив на дэгэле цепочку черных капель. Ударившись о придверный столбик, глиняная плошка с грохотом разлетелась вдребезги, точно несла в себе не мирную тушь, а горючее зелье. Впрочем, этот звук потонул в безобразном шуме, уместном на базаре, но никак не в академическом павильоне.

— И вот так изо дня в день, господин канцлер. Правда, тушечницами еще не кидались, — меланхолично заметил Ло Гуаньчжун. Сочинитель сидел за ближайшим столом, подперев щеку кулаком, точь-в-точь как главный герой его пьесы «Печальные размышления или Созерцатель».

— Хотел бы я ответить тем же этому... метателю, — Тал Тал хмуро оглядел просторную комнату, предназначенную для ученых занятий.

Высокие окна, дающие достаточно света даже в пасмурный день; стены уставлены шкафами и ларями, полными книг и свитков; крытый белой парчой стол с питьем и закусками, чтобы господа историки могли утолить голод и жажду, не отрываясь от дела; пузатая бронзовая печь, дышащая горячим сухим воздухом; подставки с кистями от лучших мастеров, стопки отличной писчей бумаги, коробки с палочками матово-черной туши...

— Чего еще им нужно?! — приходилось повышать голос, хотя Скиталец сейчас стоял рядом. — Наложниц с танцами?!

— Им всем не хватает терпения и миролюбия... — покачал головой Ло Гуаньчжун и неожиданно добавил: — или хорошей оплеухи.

Появление канцлера в сопровождении двух порученцев осталось незамеченным. Два десятка мужчин вполне зрелого возраста с горячностью юнцов обменивались язвительными репликами и колкими выпадами, все больше переходя от исторических сведений на личности присутствующих. Кидани, чжурчжэни, ханьцы двумя бурно жестикулирующими группами толпились у длинного тонконогого стола, заваленного свитками и листами исписанной бумаги. Стол заметно шатался, особенно когда кто-нибудь из спорщиков ударял по нему кулаком или увесистой связкой бамбуковых табличек.

— ...Какой еще ханьский героизм?! У вас один был герой — Юэ Фэй, и того в тюрьме прирезали!

— Да, герой! А ваш император Ваньянь так трясся над своим добром, что сдал столицу без боя!

— ...Говорил и буду говорить: киданьская письменность древнее ханьской!

— Ну и где сейчас твоя письменность? Четыреста лет все у нас воруете: шелк, женщин, иероглифы!

Последняя реплика принадлежала Оуянь Сюаню: толстяк раскраснелся и так размахивал рукавами, что поднял небольшой сквозняк.

— Оуян-цзы, вспомните о своем высоком положении! — попытался докричаться до него Тал Тал, но тот словно обезумел. Назревала драка.

— Может, поджечь их? — предложил Таштимур. — Паленым завоняет, сразу образумятся.

— Ну да, потом бегай, туши пожар, — возразил Тимурташ. — Лучше водой разлить, как котов.

— Огонь и вода — хорошо, но железо убедительней, — Тал Тал шагнул к столу. — Если благородные мужи забывают приличия...

Никто не услышал шелеста стали, покидающей ножны, но все увидели тусклую молнию, что рухнула на стол, с оглушительным треском разрубив его пополам. Бумажный фонтан взметнулся до потолка и теперь листы, кружась, с легким шорохом оседали на пол, точно в павильон пришла странная белая осень.

Тал Тал стоял перед обломками стола. По другую их сторону в одинаковом безмолвном ужасе застыли недавние крикуны. Оуян Сюань закрыл лицо рукавом и грузно осел на ближайшую скамью.

Иллюстрация к главе в стиле традиционной китайской живописи (как ее понимает Gigachat)