Будто я стала свидетельницей...

Знаете, иногда, когда я пишу, кажется, будто я просто подслушиваю чужие разговоры и подсматриваю в замочную скважину. Или сижу в том самом угловом диванчике в стеклянном кабинете Степана Аркадьича, тихонько потягивая латте (который, конечно же, из тех самых перуанских зерен), и записываю всё происходящее в изящный, цвета увядшей розы, блокнот.

О чем это я? Ах да. О моей новой главе. О Левине и Облонском. О том, как мужская дружба – это вечное странное путешествие между «ах ты мой безнадежный романтик» и «ну я же говорил, что у тебя это в голове не поместится». Я будто бы не писала эту сцену, а просто позволила им жить своей жизнью, пока я наблюдала.

Степан Аркадьич Облонский – мой тайный порок. Я его обожаю. Этот человек, который на «ты» со всем миром после второй кружки крафтового, который проводит друга через «минное поле светских условностей», мягко отводя взгляд, когда тот краснеет по-мальчишески. Он мой абсолютный герой-не-герой. Уверена, что знаю все его пароли от банковских приложений и что он слушает в наушниках по дороге на работу.

А Костя Левин... Боже мой, этот Левин. Он приехал из своего эко-рая, весь в праведном гневе против эко-активистов (с которыми переругался!), в идеально сидящем костюме без галстука (новый бренд, ага), чтобы спросить всего два слова о Кате Щербацкой. И покраснеть. И смутиться от дорогих часов на руке коллеги Стёпы. Он так яростно ищет смысл, что сам не замечает, как стал самым осмысленным человеком в этой стеклянной коробке. Писать за него – это всё равно что пытаться удержать в руках солнечного зайчика: горячо, трепетно и абсолютно невозможно ухватить.

И этот дом Щербацких! Эти три сестры с их wellness-коучем, винтажным роялем и ритуальными прогулками по Арбату... Я сама, кажется, влюбилась в их дом. В эту «осознанно культивируемую прекрасную жизнь», которая так пугает и манит Левина. Я хотела бы там жить. Или хотя бы заглянуть на чай.

В общем, я просто хотела сказать... что я снова это сделала. Запустила этих людей в мир, позволила им любить, презирать (легко, по-дружески), краснеть и делать вид, что проверяют календарь в телефоне. И мне почему-то кажется, что эта история – не про город и деревню. И даже не про любовь. А про ту самую застенчивую, детскую, жгучую робость, которая накатывает, когда понимаешь, что самое главное в жизни зависит от одного-единственного вопроса, который ты боишься задать.

А вы бы спросили? Или, как Левин, сбежали бы обратно в деревню, к своим козам и яблоням, чтобы потом все равно вернуться?

С любовью и легкой дрожью в пальцах (писательницы такие нежные создания!),
Ваша рассказчица, которая знает, чем пахнет в кабинете у Облонского и о чем молчат коровы Левина.