Угнетают

(Юмор о юморе)

Дамский взгляд не оценил честь Мистера Рока стать настоящей грозой всея ада (а ведь в его тематике всякое адское-демоническое это круто...) в теле, подобном физической красе плоти богини Венеры и имеющем все естественные процессы для поддержания естественного здоровья этой красы, коей дарована сила проводить на грешной Земле жизнь, ибо почему-то счёл такое личным оскорблением — и негласно обрёк эту сволочь так и остаться навсегда в теле тупого мужлана неотёсанного, эволюционно вторичном

(Поделом ему, подонку, с его угнетающим приколами )

И не стоит забывать, что у даже самой выёбистой «крутой» рок-звезды может иметься... обычная мама, которая отпиздит его тапком по лицу за его выёбывания, если они уже начинают задевать других. Так что я (символически мама, ведь каноничной Матери-Музыке просто похуй на отпрысков) уже приготовила для этой цели даже два тапка

(Впрочем, старшие братья тоже внесут лепту в воспитание этой твари и всыпят ему ремня)

Небольшая сцена того — давненько не было зарисовок в форме романтических фанфиков с темой жизни этой сладкой парочки, — как этот бессердечный маньяк угнетает и унижает Мисс Поп в угнетающие и унизительные моменты (такой снафф-контент беременным детям и маленьким женщинам лучше не читать):

«В розово-чёрном гнезде их спальни, давно не похожей на логово одинокого наркомана, воцарилась атмосфера угрюмого, капризного величия. Мисс Поп возлежала на груде подушек, укрытая чёрным бархатным одеялом с вышитой розовой черепахой (подарок от него после того, как она, собственно, назвала его «черепахой» за медлительность при процессе ублажения). На лбу её проступила хмурая складка ноющей боли. В руках она сжимала грелку с рисунком котёнка, но выражение лица у неё самой было, скорее, тигриное.

Мистер Рок-н-Ролл стоял в дверном проёме, наблюдая за этим царственным страданием, в свою очередь, с выражением, смешанным из глубокой озабоченности и смутного трепета перед непредсказуемым маленьким хищником. Он знал этот режим «Её Величество Менструация». Но всё равно не мог заставить себя в ужасе забиться в угол от пяти красных капель.

Он-то видал на его же дэт-метал концертах намного более внушительное количество кровавых рек... И, под гоготание фанатов, даже имел удовольствие в них купаться.

— Ну что, — хрипло начал он, делая осторожный шаг внутрь. — Сегодня мы… глотаем анальгин с валерьянкой или сразу переходим к осуществлению плана «закопать всех живых»?

Она медленно повернула к нему взгляд, полный немого укора.

— Никаких таблеток. Они портят мне кожу. И ты тоже портишь. Своим присутствием. И дышишь слишком громко...

— Ну, я могу перестать дышать на несколько секунд, если это поможет, — беззлобно предложил он, садясь на край кровати. Матрас прогнулся, и она издала стон, больше похожий на рык.

— Не помогай! И не садись! Ты трясёшь весь мой хрупкий мир! — она нахмурилась, но её рука, будто против её воли, выползла из-под одеяла и ухватилась за край его пояса. — Хотя… стой. Ты можешь кое-что сделать.

Он замер, как солдат перед командиром.

— Я весь внимание, ваше мученичество.

— Во-первых, — произнесла она с театральной важностью, — грелка остыла. Она должна быть ровно 40.3 градуса. Не 40.2, не 40.4.... Твои варварские руки, которые рвут гитарные струны, обязаны найти этот идеальный баланс.

Он молча взял грелку, отнёс в ванную, долго возился с краном и термометром, бормоча себе под нос что-то вроде: «Блять, да это же сложнее, чем настройка гитары...» Вернувшись, он почтительно протянул её обратно. Страдающая королева эстрады приложила ту к низу живота, прищурилась и — после драматической паузы — кивнула.

— Приемлемо...

— Ура, — без энтузиазма пробормотал он.

— Что ж, это был лишь пункт первый. А вот пункт второй: принеси из моих апартаментов запасной торт.

Он поднял бровь.

— Ты же вчера говорила, что у тебя пока от сладкого живот раздувается, как труп в воде...

— А сегодня я хочу торт! — парировала она. — Шоколадный. С вишнёвой прослойкой. И чтобы вишни были без косточек, потому что косточки — это микро-агрессия против моей и без того мучающейся утробы... И там сверху будет сахарная роза. Одна. Чуть-чуть надтреснута, как моя вера в человечество прямо сейчас.

Он вздохнул, но без раздражения. Вышел из своих апартаментов в её через ту дверь, которую они вместе давно материализовали на месте старой дыры — и вернулся спустя минуту с идеальным куском торта, точно соответствующим описанию.

— Искусство страдания подано, — с уважением констатировал он.

Она ковырнула торт вилкой, съела один кусочек, отодвинула и вздохнула:

— Всё, не хочу. Теперь он меня бесит. Лучше давай… солёных огурцов. Но не тех, что в банках, как у людей. А — наматериализизованных, из нашего мира, которые хрустят так, будто ломаются кости наших врагов.

Он безропотно сменил торт на хрустальное блюдечко с этими хрустящими, искрящимися маринованными огурчиками. Она откусила раз — на её лице мелькнуло первое за день подобие удовлетворения.

— Ты молодец, — признала она. — Теперь пункт третий — самый важный... Подойди сюда.

Он подошёл. Она указала на пространство на кровати за своей спиной.

— Ложись, ровно. И обними меня. Но не сильно. Твои бицепсы давят на мою тоску. Они должны быть… как тёплые, живые подушки. И гладь меня по голове. Но не так, как кошку. А… как будто смахиваешь звёздную пыль с самой хрупкой планеты во вселенной.

Он, стараясь двигаться как можно плавнее, улёгся за ней и осторожно обвил её руками. Его ладонь легла на её голову, и пальцы начали медленно-медленно водить по её волосам. Он даже затаил дыхание.

Прошло несколько минут. Её тело, бывшее сжатым в тугой комок, начало понемногу расслабляться, обмякая в его объятиях.

— Вот так нормально, — прошептала она, и в её голосе вдруг исчезла вся капризная повелительность, оставив только усталую, детскую уязвимость. — Ещё… расскажи что-нибудь, пожалуйста. Тихо. Чтобы твой голос вибрировал у меня в затылке.

Он прижался губами к её макушке и заговорил низким, монотонным, убаюкивающим гулким голосом, который даже в шёпоте сохранял свою бархатную глубину:

— Я буду рассказывать тебе о том, как Мистер Блюз и Мистер Кантри однажды решили научиться играть в покер… Кантри спутал флеш с каре, потому что обе комбинации были «очень красивыми»… а Блюз так рассердился, что забрал у него все бутылки виски, высосал их в соло и заснул прямо на столе, прижав к груди свои две пары…

Она слушала, пока её дыхание становилось всё глубже и ровнее. Его рука продолжала своё гипнотическое поглаживание. Через какое-то время её собственная рука нащупала его ладонь на своём животе и прикрыла её сверху. Не для того, чтобы убрать, а — придержать, зафиксировать это тепло на месте.

— Рок?.. — её голос был уже сонным.

— М-м?

— Ты опять воняешь той старой курткой с блевотиной и абсентом.

— Что ж поделать, Попси — это ноты моего фирменного аромата... Базовые.

— Они бесят. Но… пусть остаются. — Она прижалась к нему чуть сильнее. — А это, получается, уже пункт четвёртый... Никуда не уходить. Даже если я буду орать. Потому что завтра… завтра я снова буду твоей сияющей, невыносимо прекрасной дивой. А сегодня я просто ноющая, вредная тётя. Понял?

Он улыбнулся в её волосы, и его объятия стали на микрон крепче. Не давящими, а окружающими, как крепостная стена.

— Понял, ваше вредновеличество. Я — никуда. Даже если ты прикажешь мне материализовать лавовый торт или спеть гимн в честь обезболивающего.

Она что-то пробормотала в ответ, но это уже было невнятно. Её тело окончательно обмякло, боль, кажется, отступила перед теплом, тихим голосом и этой абсурдной, безоговорочной заботой, которая была самой чистой формой его любви в её менструацию. Он лежал, не двигаясь, чувствуя, как её сон становится глубже, и продолжал гладить по розовым волосам, теперь уже просто так — потому что ему нравилось, как шелковистые розовые пряди скользят между его пальцами. 

В его берлоге, пропитанной запахом металла и роз, воцарился хрупкий, выстраданный мир. И он охранял его куда ревностнее, чем любую свою гитару».