Довавилонский цикл

Чудесный арт от Ярослава, https://author.today/u/saryaro

навёл меня на воспоминания о том времени, когда я дышала рифмой

Первый город, золотой и белый, часто виделся мне в этих текстах. Я его помню...

Мы созданы. Уже обожжены

и выставлены в ряд в тени стены,

к которой жмётся дикий виноград,

и ящерки дремотные сидят

на древней кладке...

Как тебя забыть,

мой белый город, с небом голубым

от века пребывающий в единстве?

Не отпускай, зови меня, тревожь,

врывайся в сны, язвительно латинствуй

в страницах смуты и под тёмный дождь

терзай тоской — всё сущее есть ложь,

лишь ты из камня, памяти и веры.

В твои ворота входят дромадеры,

везут масла, папирусы, и вот

смеётся он светло и глину мнёт,

и вечность продолжается, и длится

прозрачный сон, и ждёт вина кувшин,

и ветер в винограднике шуршит,

и близко осень, и порхают листья,

и гладит горло чуткая рука,

и тёплый шёпот "Будь..." толкает к речи:

беспомощной, неловкой — человечьей —

незнающей, но созданной искать.

...Всё, что дрожит в сухом песочном горле,

стремится к свету и — питает тьму...

Зима ведёт на землю снежных мух,

деревья стынут, поджимают корни

и ёжатся под ветром, и поют

из сил последних мантру вечной жизни:

ааапрееелль, теплооо, бутооонн, пчеллааа, июююннь.

Веди меня, желанная тоска.

Ты — истинна.

...Для тени и песка.

____________________________________________________________

Pulvis et umbra sumus - мы созданы из песка и тени.

Все города, где ты меня любил,

не названы и даже не открыты.

Ещё растут будяк и чернобыль

на пустырях, и шмель гудит сердито,

ныряя в гроздь соцветий, и пыльца

полынная летит над юным миром,

и тёплый свет касается лица,

и сок течёт, и пряно пахнет мирра –

и всё вот-вот начнётся, не спеши...

Не говори, пожалуйста, пока...

Пускай в руке согреется рука,

пускай река взволнуется, до дна

чиста и ледяна, пускай волна,

всплеснув едва, уткнётся в камыши...

Пусть белый день течёт сквозь нас, течёт,

пусть на губах горчит полынный мёд,

и мелкий бисер пота меж лопаток

сотрёт твоя ладонь... Потом, когда

во облацех затемнится вода,

и вспыхнет беспризорная звезда,

и голос с неба будет сух и краток –

мы выйдем из безвременья, и смерть,

шурша травой, на шаг опередит нас –

чтоб спрятаться в замшелых мрачных криптах,

когда взлетит над миром вера-плеть.

Гранат почат. Познание – не яд,

но сад шумит, и скоро станет ядом

текущая по пальцам кровь граната...

И я целую пальцы, и дрожат

на кончиках ресниц цветные блики.

У райских птиц – архангельские лики,

и очи их ржаным огнём горят.

Но что нам Сирин, что нам Алконост?

Смотри, уже вгрызается в свой хвост

несчастный обречённый уроборос,

уже звенит от гнева горний голос,

спускается туман по косогору –

и значит, жизнь готовится к повтору.

Мы выйдем в ночь. Мы – первые. И нам

дано назвать свой мир по именам.

...Стена огня и гнева, а за ней

наш первый город – тысячи огней.

В заброшенный город Ур вкатывается уроборос.

Размыкает кольцо — с виду обычный полоз,

подслеповатый, шарахающийся от тени.

Таращится на сохранившиеся таблички — улицы те ли?

Улицы, вздыхающие сквозняками, —

булыжником выложены, но сердце, поди, не камень —

отзываясь на внимание чужака,

приосаниваются слегка,

встряхивают гривами заросших плодами смокв.

Смоквы гонят сок,

переспевшие финики истекают сладчайшим соком.

Уроборос томно поводит оком —

чернейшим зрачком в золотом ободке,

разевает зубастую пасть и говорит: кхе-кхе.

Таково начало тронной речи,

а заканчивать незачем, да и нечем:

уроборос не говорит, только делает вид,

что является частью Слова.

Раздаётся рык, знаменуя явление Уробороса Злого.

Улицы вздрагивают, пытаются разбежаться,

друг с другом смешаться. Змей посматривает с прохладцей,

после, уже не пряча скверный характер за архетипами,

обвивает хвостом самую аппетитную:

бывшую торговую, звучавшую на разные голоса,

пахнувшую пряностями и страстями. За-

глатывает дурочку целиком:

сыплются в чрево бездонное за домом дом,

на зубах трепещут жухлые занавески.

Уроборос теряет ленивый лоск и становится резким.

Птицы кричат: "Беги, Ур, беги!".

Сонный покой безвременья вспорот.

Уроборос улыбается во всю золотую пасть

и

пожирает город.

Сумерки, древние, как Шумер,

город сжирают в мгновенье ока.

Теплится в ящиках телеокон

жизнь в пересказе. Молчат пророки.

Люди не верят, что будет плохо,

людям вот-вот подадут эпоху

с лёгким гарниром надежд и вер.

Снег начинается. Снег идёт

рядом со мною по тротуару.

Светится мутно луна-динарий.

Ветру противясь, шумят анчары.

В космосе дальнем поют пульсары.

Без перемен в колесе сансары.

Я не замёрзну. 

Лёд

скоро растает. Банальность истин

необратима, как мирный атом.

Март неизбежен, где б ты ни прятал

сущность свою, мой друг.

Ну, а потом налетят с апрелем

запахи, звуки, дожди, капели,

и зашуршат, просыпаясь, листья

на озорном ветру.

Сколько их было, таких Шумеров?

Сумерки божьи, больная эра...

Царства не вечны. Мы в круге первом.

Значит, пойдём по льду.

Что там бормочет седая парка?

Солнце во мне. Мне тепло и ярко.

Путь выгибается звёздной аркой.

Всё хорошо. 

Иду.