Рождество на ведический Руси.

       На деревню упала густая, смоляная ночь, непроницаемо-черная - сверху, иссиня-белая - снизу, где снег под луной переливался шёлком, и от каждого шага по насту хруст стоял на всю округу, словно кто-то огромный и голодный жевал квашеную капусту. В избе у Ивашки потрескивала печь, пахло ржаным хлебом и мочёными яблоками, а в красном углу под образами висел веник из полыни от сглаза да всякого лиха.

— Гляди, матушка, как горохом небо обсыпало, — Ивашка подался к окну, — к урожаю! И светло, как днём! Самое колядное время!

    Смуглое, обветренное лицо крестьянки с глубокими морщинами у глаз и рта склонилось к заиндевевшему оконцу. Чуть вздернутый нос почти уткнулся в неровную слюду, а белый праздничный платок с вышитыми по краям красными маками коснулся Ивашкиного уха.

— Да, небо звездное – горох уродится, и дороги не замело, стало быть, гречи вырастет много, – грудным голосом произнесла матушка и улыбнулась, а у Ивашки отлегло от сердца: значит, не серчает больше на его последнюю проказу…

      Рядом с окном суетился старшой Федька, десятилетний сорванец, худощавый и жилистый. Его узкое, веснушчатое лицо с острым подбородком и носом картошкой, с озорными зеленоватыми глазами, горело от предвкушения. Волосы, русые и взлохмаченные, наскоро приглаженные назад влажной ладошкой, стянуты наборной тесьмой. Он щеголял в отцовом овчинном тулупчике и был похож на маленького медведя. Под тулупчиком — теплая рубаха с красным кушаком, на шее — шерстяной шарф, связанный матерью. Тонкие руки с чистыми ладошками, ещё не изувеченными работой, но уже мозолистыми от топора, держали ореховую трещотку и посох с солнцем в виде навершия – обязательный атрибут древнерусского колядования.

    В сенях возились младшенькие: тянули шубейки, спорили - кому нести мешок под гостинцы, кому — звезду. Звезда была большая, из ивовой лозы, расписанная красным и золотым, с огарком свечи внутри. 

— А козу куда? — спросил Федька и обратился к Ивашке, озорно щурясь, — козу-то нельзя оставлять! Давай – надевай, братец!

    В углу лежала маска — козья морда, сколоченная из дерева, с рогами и тряпичными ушами. На весь праздник козья сущность – Ивашкина забота. Коза на Коляду — не просто шутка. Коза — плодородие: где она “попрыгает”, там хлеб уродится. Её водили по дворам и разыгрывали сценки — смешные, грубоватые, примитивные, но такие, чтобы хозяина зацепить да хозяйку умаслить.

Матушка перекрестилась на образа и тихо сказала:

— Чтоб год был сытный, чтоб в доме лад да здоровье. И чтоб не пусто было в закромах да в сердцах.

    Ивашка накинул тулуп, сверху надел маску, отдал младшим миску с пирогами — на “откуп”, чтобы колядники не обиделись, не сказали худого. Слово в эту ночь считалось вещим: благословишь — прирастёт, поскупишься — обеднеешь, и не только хлебом, а судьбой.

   Снаружи деревня дышала морозом и дымом. Лаяли собаки, скрипели калитки. С самого конца от околицы донёсся первый напев — сначала тонкий, как первый луч солнца, а потом всё раздольней, уверенней, и, наконец, разлился многоголосо во всю ширь, отражаясь от сугробов, проникая в двери и окна:

— Ой, коляда, коляда,
Отворяй ворота!

     Шли колядники гуртом: парни и девки, ребятишки и взрослые. Вывернутые мехом наружу тулупы, шапки с лентами, маски - медведь, журавль, старик с длинным носом. Кто-то с бубном, кто-то с трещотками, кто-то нёс ту самую звезду со свечой, что плясала желтой точкой в морозном воздухе над головами. Смеялись громко, показывали, что зиму не боятся. Говорили нарочно весело, чтобы морозы быстрее отступили.

У первого двора остановились. Федька стукнул посохом в снег:

— Хозяин-домовитый, выходи на крыльцо! Принесли мы тебе слово доброе, песню ладную!

    Из сеней вышел мужик, прищурился, будто не узнавал своих же деревенских. Но так и положено: колядники в эту пору словно бы и не совсем люди, а гости из другого мира, посредники между старым и новым годом. Глава дома улыбнулся, вынес шматок сала, горсть орехов.

— Заходите с миром. Пойте, коли пришли.

Завязалось-полилось:

— Чтобы хлеб родился,
Чтобы скот плодился,
Чтобы в доме — радость,
А в семье — достаток!

    Пели так, словно действительно могли “выпеть” лето из-под снега. 

     Потом вывели «козу». Ивашка загоготал, запрыгал, завалился набок — “коза померла”. Девки заголосили отчаянно, картинно:

— Ой, коза, коза загибла! Кто ж её оживит?

Хозяин рассмеялся, подыграл, сунул кусок пирога колядникам в мешок.

— На! Оживай, коза!

    Коза тут же “ожила”, подпрыгнула так, что снег разлетелся колючими искрами, пошла по кругу гоголем, вприсядку. Смеялись все — и зрители, и исполнители. Смех на Коляду — тоже обряд, смехом на праздник можно и темноту отогнать.

   Гулянье лилось по улице от двора ко двору. Где-то встречали щедро – совали в мешок пряники, коврижки, баранки, сушёные яблоки, где-то - только горсть зерна, но и то не для прокорма. На Коляду им ворожили “на урожай”. Мальчишки швыряли зёрна в угол, приговаривали, чтобы рожь стояла стеной, чтобы жито колосилось, чтобы курица неслась, чтобы корова телилась.

   Потом начались гадания. Девчата прятали под подушку гребень и слушали под окнами: откуда лай собаки - с той стороны и жених. Подбрасывали валенок за ворота: куда носком ляжет — оттуда судьба придёт. Старшие ворчали, но не слишком строго: всем ведь хочется заглянуть в завтрашнее хоть краешком глаза.

В доме Ивашки гаданий не любили. Матушка говорила:

— Судьба - не птица, не поймаешь тряпкой. Лучше добрым словом год начинать.

    Под утро, когда небо посерело и звёзды стали бледнеть, колядники разошлись по домам. Мешок заполнился до краев – вдвоем еле донесли. В хате устало расселись по лавкам, замолчали. Тишина после песен и плясок показалась непривычной и даже пугающей.

     За оконцем ещё держалась ночь, но где-то уже занимался день. И в этом медленном, упрямом рассвете было то, ради чего каждый год встречали Коляду, чтобы помнить: у зимы есть край, у тьмы — предел, и маленькая звезда, поднятая человеческими руками, может помочь солнцу вернуться.