Субботняя прода

Мой вклад во флэшмоб "Субботний отрывок" Марики Вайд. По моей традиции, это опять самое свежее из впроцессника.

Мысль свою Тафари дальше развивать не стал. Но и без того было ясно, что Танькину затею он не одобряет. В довершение всего Танька заметила на его коричневом блестящем лбу крупные капли пота. Похоже, аксумец тоже плохо переносил нынешний зной, хотя и старался не подавать виду.

– Что же теперь делать?... – растерянно проговорила Танька. – Возвращаться?

– Можно пока дойти вон до той рощи, домина, – внезапно откликнулся Тафари. – Там есть и тень, и вода.

И он показал вперед, чуть в сторону от дороги.

Совсем было сникшая Танька снова воспрянула духом. Роща – небольшая, но густая, к тому же не уныло-серая, как окрестный бурьян, а вполне зеленая – показалась ей очень гостеприимной. А самое главное – до нее было подать рукой.

Однако бездумно поддерживать это предложение, как бы оно ей ни нравилось, Танька все-таки не решилась. Вместо этого она повернулась к Родри.

– А ты что думаешь? Может, и правда так сделать? Дойдем дотуда, посидим в тени – и дальше?

Родри как-то очень угрюмо посмотрел на Таньку, поморщился, но все-таки кивнул.

– Что ж, можно и так, госпожа.

 

* * *

 

Увы, Тафари в своих предупреждениях оказался прав: жара и в самом деле стояла невыносимая. Конечно, Танька не хотела показывать своим спутникам, что ей тяжело. Из последних сил она старалась выглядеть уверенной в себе и даже безмятежной – хотя, по правде сказать, очень быстро обнаружила, что в состоянии думать лишь о двух вещах: о тени и о воде.

Под стать ей вел себя и Тафари. Аксумец вообще переносил зной стоически. Он тяжело дышал, по его лбу ручьями струился пот, но Танька ни разу не услышала от него жалобы, не увидела даже недовольной гримасы на его лице. Наоборот, он то и дело улыбался – может быть, не совсем искренне, но зато широко.

А вот Родри явно был не в духе. Он плелся позади всех с опущенной головой, время от времени пинал попадавшиеся под ноги камешки и непрестанно бурчал себе под нос что-то неразборчивое. Впрочем, вслух роптать он тоже не пытался – по крайней мере до тех пор, пока Тафари не сошел с мощеной дороги и не поманил за собой остальных.

– Эх... – громко вздохнул он, едва сойдя на узкую тропинку. И тут же продолжил на бриттском языке со внезапно усилившимся думнонским выговором: – Ну вот зачем нам туда, госпожа?

Тафари обернулся, вопросительно посмотрел на него. Затем спросил по-латыни:

– Что ты сказал, абуна?

Родри резко остановился, на миг задумался.

– Жара, говорю, сильная, – произнес он неуверенно. И неожиданно продолжил: – Слушай, аксумец. Давай-ка так: вы с доминой Этайн идите в рощу, а я, пожалуй, еще немножко погуляю.

Услышав такое, Танька опешила. Даже не от откровенной лжи своего непутевого слуги – можно подумать, Родри впервые попадался на вранье! – а от его странного желания «погулять» под палящим солнцем. И добро бы он был привычен к жаре и легко ее переносил – но ведь это было совершенно не так! Вот и сейчас Родри явно приходилось туго: лицо у него сделалось алым, как переспелые ягоды боярышника, а туника насквозь пропиталась по́том и потемнела. Однако укрываться от зноя в тени деревьев он все равно не желал – и это было очень подозрительно.

Конечно, при других обстоятельствах Танька непременно допросила бы Родри – и, вероятно, все-таки выпытала бы правду. Увы, сейчас ей было не до долгих разговоров: рот у нее пересох от жажды, а перед глазами уже начали мельтешить белые искорки. И поэтому она просто приказала:

– Вот что, Родри! Идем в рощу вместе, не выдумывай!

Тяжело вздохнув, Родри издал тихий стон. Затем он устремил на Таньку полный страдания взгляд и понуро кивнул:

– Как скажешь, госпожа.

 

* * *

 

Как ни хмурился Родри, Танька всё равно поступила по-своему. И под полог рощи они вошли все втроем: впереди Тафари, за ним Танька, а Родри – позади всех. Далеко они, впрочем, не продвинулись: возле первого же дерева Родри остановился.

– Госпожа... – позвал он неуверенно.

Обернувшись, Танька озадаченно посмотрела на него. Поведение Родри выглядело теперь не просто странным, а очень подозрительным.

– В чем дело? – спросила она настороженно. – Объясни, наконец! Здесь что, опасно?

В ответ Родри тут же помотал головой.

– Тебе – нет, госпожа... – торопливо проговорил он. – То есть вообще никому не опасно... Только давай я все-таки тут останусь... До тени мы уже дошли, а что мне еще и надо-то?..

Затем, немного помолчав, Родри добавил:

– Там и вода есть чистая – целый ручей.

На миг Танька задумалась. Что-то здесь явно было не так, но вот что?

Увы, ответа на этот вопрос она так для себя и не нашла. Между тем пить ей хотелось всё сильнее, а вода, по словам Родри, была так близко!

И в конце концов, мучимая жаждой, Танька всё-таки решилась.

– Ладно, – вздохнула она. – Как знаешь.

И, поманив за собой аксумца, Танька двинулась по тропе дальше, углубляясь в редкие заросли невысоких корявых деревьев.

Далеко уйти она, однако, не успела: остановилась уже шагов через десять. Потому что услышала впереди тихое, но вполне отчетливое пение. Надтреснутый старческий голос старательно выводил под шелест листьев и далекий звон цикады:

 

И́тан э́нас гáйдарос ме мега́ла афтиá,

То пахни́ ден ту áресе, и́теле архонтиá...

 

Знакомым в этой песне для Таньки было всё: и греческий язык, чудной по выговору, но все равно понятный, и голос, несомненно принадлежавший старухе из портовой таверны, и слова, слышанные однажды в детстве от дедушки Эмриса:

 

Ослик ушастый зазнался, похоже:

Хлев надоел ему, стойло – тоже.

Хочется ослику жить, как вельможе!

 

Он по зеленым мечтает по склонам

Гордо гулять под седлом золоченым,

Взад и вперед под седлом золоченым!

 

Вообще-то, насколько помнила Танька, эта греческая песенка была довольно длинной. Ослику полагалось в ней еще поговорить со встретившейся по дороге лисой, а потом вернуться на ферму к суровому хозяину и вспомнить о своих обязанностях. Но дослушать песню до конца Таньке оказалось не суждено. Перебивая пение старой гречанки, в зарослях внезапно раздался тоненький детский голосок:

– Фула, Фула, спой лучше про зайчика!

Прокричал это ребенок тоже по-гречески, с тем же самым странным выговором – даже, пожалуй, еще более явственным.

Сердце Таньки вдруг ёкнуло. То ли она слишком давно не слышала детских голосов, то ли на нее так подействовали угнетающая жара и накопившиеся переживания, но перед глазами у нее вдруг всё расплылось, а в груди стало разливаться хорошо памятное тепло. Увы, Танька слишком отчетливо помнила, чем это могло закончиться. Не хватало еще потерять над собой контроль и броситься к ребенку! То-то ее нежностям обрадуются и старуха из таверны, и сам малыш...

Тихо простонав, Танька прикусила губу. Получилось от души: во рту сразу появился противный железный привкус. Зато наваждение вроде бы отступило.

А потом ей и вовсе стало не до детских голосов. Потому что за спиной в стороне от нее внезапно послышался далекий, но вполне отчетливый и при этом очень знакомый голос:

– Ты опять здесь, крыса?

«Эвин! – мысленно ахнула Танька. – Он-то здесь откуда взялся?»

Тут-то она наконец и поняла, почему Родри с таким упорством не хотел идти в эту рощу.