Слово, которое царапает

«Тоннель». Слово абсолютно понятное. Грамматически безупречное. Словари его принимают. Редакторы не подчеркнут. Читатели поймут.

Но оно царапнуло.

Понимаете, я писал о подземном царстве славянской нави. О месте, где вмёрзшие в ледяные стены души ждут своей участи. О Калиновом мосте из древних сказаний.

И вдруг — «тоннель». Слово, которое пахнет метрополитеном. Инженерными чертежами. Железнодорожными справочниками.

Это был диссонанс. Почти незаметный — но для меня это фальшивая нота в народной песне.

Откуда взялось это слово?

«Тоннель» (или «туннель» — оба варианта допустимы) пришло к нам из английского языка, а туда — из старофранцузского tonel, означавшего «бочка». Первоначально так называли бочкообразные своды подземных проходов.

В русском языке слово появилось в XIX веке вместе с развитием железных дорог и горного дела. Оно прочно вошло в технический лексикон, а затем расползлось по всему языку.

Словари давно его узаконили. «Тоннель» — полноправный участник русского языка.

Почему это важно для моего текста

«Быль о Двенадцати» — это славянское фэнтези. История о ворожеях, привязанных к месяцам года. О древних духах и забытых законах. О мире, где слова имеют силу, а имена — власть.

Язык этого мира должен звучать. Должен создавать ощущение, что читатель заглянул в старинную книгу, в сказку, рассказанную у зимнего костра. Не в средневековую летопись — нет, текст вполне современный. Но с особым привкусом. С налётом старины, которая чувствуется, даже если не можешь её определить.

«Тоннель» этот привкус портил.

Не потому, что слово плохое. А потому, что оно слишком современное, слишком техническое, слишком чужое для этого конкретного мира.

Поиск замены

Казалось бы — простая задача. Найти синоним. Но попробуйте!

Подземный ход — длинно, но работает. Использовал там, где позволял ритм фразы.

Проход — нейтрально, универсально. Годится.

Жерло — о, это интересно! Слово древнее, с привкусом чего-то живого и опасного. «Жерло пещеры», «стылое жерло» — звучит органично.

Зев — ещё одна находка. «Тёмный зев прохода за спиной», «чёрный зев, откуда поднимался гул» — образно и атмосферно.

Нутро — «подземное нутро», «промёрзшее чрево» — метафоры, которые работают на образ живого, дышащего подземелья.

В итоге одно слово «тоннель» превратилось в целую палитру: жерло, зев, проход, ход, чрево, нутро. Текст стал богаче и — главное — органичнее.

Заметит ли это читатель?

Честный ответ: скорее всего, нет.

Большинство читателей пробежит глазами по странице, погрузится в историю Стуженя и Фроси, будет переживать за них на Калиновом мосту — и ни разу не задумается о том, какими словами описан подземный проход.

Слово «тоннель» не выбило бы их из повествования. Не заставило бы отложить книгу. Возможно, вообще не зацепило бы взгляд.

И всё же.

Есть разница между текстом, который не раздражает, и текстом, который поёт. Между прозой, которая передаёт информацию, и прозой, которая создаёт мир.

Эта разница складывается из мелочей. Из сотен маленьких решений, которые принимает автор. Из слов, которые он выбирает — или отвергает.

Где проходит граница?

Разумеется, я не пурист. В тексте полно слов, пришедших из других языков. «Костёр» — тюркское происхождение. «Лагерь» — немецкое.

Язык живой, он впитывает заимствования и делает их своими. Бороться с этим — бессмысленно и глупо.

Но у каждого текста есть своя внутренняя логика. Свой голос.

«Тоннель» в описании подземелий нави звучал бы так же странно, как «сервер» в описании волшебного зеркала или «алгоритм» в заговоре ворожея. Технически — можно. Стилистически — нет.

Граница проходит там, где слово начинает работать против текста, а не на него.

Практический вывод

Если вы пишете — прислушивайтесь к этим «царапаньям». К моментам, когда что-то кажется неправильным, хотя формально всё верно.

Иногда это просто усталость. Иногда — перфекционизм, который нужно усмирить.

Но иногда — интуиция, которая видит то, чего ещё не осознал разум. И тогда стоит остановиться и спросить себя: почему это слово здесь не на месте?

Ответ может удивить. И сделать текст лучше.