Люди добрые, заклёпочники, поможите с фехтованием пожалуйста

Вечно тут ругают косоруких описателей боёвки, отсыпьте и мне немножко. В «Тихом омуте ван дер Хеля» герою-вомперу пришлось фехтовать в невыгодных условиях с хорошим поединщиком. Если прочтёте и, возможно, дадите ценные советы, которые смогут улучшить текст, спасибо вам за старания.

И плечом ершисто дёрнул, сбрасывая её руку. Гюнси окостенела от ужаса — брат так изящен, так хрупок, и против чудовищного кабана Турзо! И ночь ведь не спал, только из боя вернулся! 

Понимала, что ничего ей сейчас нельзя, нужно стоять и смотреть, как подобает родовитой девице, и испытала отчаяние, на фоне которого дик был деловитый шепоток Освальда:

— Так что, ваш-сиясь, — он торопился, глотал слова, но спокоен был. Не как охотник перед кабаном, а как мясник на своём дворе, — против солнышка вам точно что несподручно. — И крякнул с досадой: — Вылезло оно, паскуда, некстати.

Гюнси подняла глаза — да, крохотные падающие снежники подсвечивало ледяное зимнее солнце. Вспомнила обречённо, что братец болезнен; плохо его переносит, хуже прочих. Впала в ещё большее отчаяние, а Освальд дудел размеренно, как наставник барчуку перед тренировочным поединком:

— Так вы его против солнышка-то и держите, пусть ему в харю светит. Да по боку правому съездили вам ночью, не поправились ещё поди, а в горячке и не восчувствуете. Поберегли бы, лучше левой рукой драться… да и забористее. Боец Турзо отменный, но с леворукими, чай, мало сталкивался, вот вы его и прищучьте. А уж что господа носами закрутят, так и пёс с им. Не до жиру.

Брат не повернулся, так и стоял спиной, но шпагу из правой руки в левую перебросил, что снова вызвало перешёптывания. 

И пошёл навстречу ощетиненному Турзо. Освальд выдохнул — не трепетно, как Гюнси, которая через раз дышала, а хищно. Подумалось, что ведь и вправду, наверное, фехтованию Лофта он обучал. Скосилась: Освальд улыбался жёстко, и лицо его морщилось белёсыми сабельными шрамами и седой щетиной. А смотрел не на Лофта, а на собравшихся на противоположном краю поляны егерей семейства Турзо, с пристальностью. Там же и старая графиня стояла. Неподвижно, сцепив руки — и Гюнси подумалось, что и она так же сцепила. И что две всего женщины на поляне, она и графиня, и обе замерли соляными столпами.

Брат, подойдя почти к Яношу, передёрнул плечами с неловкостью, и стало понятно, что солнце сильно ему мешает — но тут же Янош с утробным хэканьем подался вперёд, рубанув шпагой. Очень быстро для такого вроде бы увальня. Лофт отшатнулся — Гюнси показалось, что с запозданием, чуть не потеряв равновесие.

Турзо вместо того, чтобы нападать дальше, оскалившись, недоверчиво всматривался — похоже, считая, что соперник его дурит. Судя по еле слышному одобрительному хмыканью Освальда, и правда дурил. Постояв разъярённым вепрем, Турзо шагнул в сторону Лофта, чуть развернувшись. Губы виконта заблестели на солнце, как два сальных червяка, и Гюнси поняла, что брат совету Освальда внял.

Турзо постоял ещё, внимательно вглядываясь — и перешёл в нападение. Не смея отвернуться, распахнутыми глазами смотрела Гюнси на его багровое лицо с выпученными глазами, на гневно раздувающиеся ноздри и молилась. Он продолжал рубить, похоже, надеясь на свой вес, и тяжёлое лезвие с лязганьем съезжало по более лёгкой шпаге всё отступавшего Лофта. Гюнси боялась, что шпага брата сломается — и молилась исступлённее, видя, что он движется медленнее обычного, со скованностью, и правый бок бережёт.

«Уж если я вижу, то этот, — не могла даже про себя по имени назвать, — тем более!»

Мысли беспорядочно мешались с молитвами. Ужаснулась, что святотатствует, не выдержала, забормотала вслух:

— Боже хвальный и праведный! Превечный, сотворивший небо и землю, милосердия ради неизречённой милости твоей, помилуй и спаси брата. Да не приблизятся раны к телу его, да не возрадуется враг гибели его. Яви, господи, милость твою, укрепи руку братнину… — и продолжала одними губами, севшим голосом, боясь потерять сознание, когда Лофт упал и Турзо с хриплым рёвом рубанул по нему.

Споткнулась на ровном, чуть не упав в обморок, но тут же очнулась — Лофт уже стоял на коленях, откатившись, и шпага Турзо глубоко врубилась туда, где он только что лежал; в стороны полетели снег и мёрзлая земля. 

Зажмурилась и начала шептать обет принять монашество в случае победы брата — но тут вместо лязганья железа о железо услышала короткий хруст и захлебнувшийся вскрик Турзо.

Открыла глаза — тот, шатаясь, сделал несколько шагов и упал, да ровно в гущу своих егерей. Лофт коршуном ринулся следом — и остановился перед встопорщившейся палашами стеной. Тыкали с опаской, трясущимися руками, но тыкали. 

Воины вокруг Гюнси тоже похватались за оружие. Лофт обернулся зло и потерянно, потом посмотрел на упавшего соперника — над тем уже наседкой растопырилась мать. Белая, как полотно, и губы белые, а говорила холодно и твёрдо:

— Нет чести раненого добивать, не по-дворянски это!

— А сестру мою, стало быть, по лесу как зайчиху гонять, с собаками — по-дворянски! — судя по голосу, Лофт улыбался ледяной издевательской улыбочкой. — Встань, Янош, и дерись, как мужчина, ну?!

Туша Яношева дёрнулась — похоже, злился, хотел подскочить, но только захрипел и Гюнси мельком увидела, как из угла рта у него розовые пузыри полезли.

Брат разочарованно отступил. Сейчас он и правда походил на чёрного коршуна.

Гюнси наконец выдохнула — и почувствовала, как ватным кулём падает в никуда. С острым чувством облегчения.

Очнулась от горсти снега, упавшей на лицо, и тут же услышала радостное Освальдово:

— Вишь, барышня и от снежку очнулась, обошлось без нюхательных солей, слава святому Фендюлию! — и подняла глаза на брата. Тот улыбался.

Снова поскрипывало от холода седло, всхрапывали лошади, мягко ступая по пороше, и с еловых ветвей падал снег.

Освальд говорил дальше, судя по тону, о насущном, очень сожалеюще:

— Жалко, конечно, что не добили вы барчука Турзо! Да ить и сражался-то он не по-благородному, рубил шпагой, как палашом, чисто тать лесной! С благородством вы б его сразу закололи, а так повозиться пришлось. Да и жив, собака, остался, — и сплюнул в сердцах.

Гюнси с лёгким удивлением подумала, что от братца Освальд, похоже, и толики благородства не ждал, а от прочих дворян ждёт и недоволен, если те ожидания не оправдывают. Чистосердечно разочаровывается.

Брат только усмехнулся в ответ, и Освальд тут же интерпретировал по-своему:

— Ну да ничего, ваше сиятельство: рана опасная — авось в горячке сляжет, а там и помрёт, прости господи, — и, опять-таки с чистосердечностью, перекрестился. Уставил очи горé, и седая щетина на щеках его опять пошла волнами от умильной, богобоязненной улыбки, почти непристойной на лице старого наёмника.

Лофт, помолчав, благостно изронил:

— Полагаю, долго не проживёт, — и тоже богобоязненно, со сдержанностью поулыбался, а креститься не стал.

Гюнси подумалось, что хотя бы брат правильно понимает о божественном, а не как мужики. Отличает милосердие христианское от кровожадности адской. А мужики вроде Освальда (ну мужик ведь, хоть и воин) — не понимают по сирости своей, тоже и их пожалеть надо, и помолиться за них. Но и о брате в первую очередь.