Субботнее свежее

В поддержку традиционного субботнего флэшмоба от Марики Вайд. По традиции, свежайшее из впроцессника.

– И все-таки... – начала было Танька. Договорить она не успела. Впереди в кустарнике что-то хрустнуло, словно под ногами сломалась сухая веточка. Еще через мгновение звук повторился. Затем один из кустов – странное растение с бугристыми, похожими на огромные шишки стволиками и растопыренными многопалыми листьями-ладонями – явственно шевельнулся. Опешив, Танька непроизвольно попятилась. «Зверь? – мелькнуло у нее в голове. – Барсук, лиса? Или, может быть, шакал?» Шакала Танька до сих пор не встречала никогда – видела только на картинке, где он походил не то на собаку, не то на тощего большеухого волка.

Однако это оказался не шакал, не барсук и даже не лиса. Один из стволиков странного куста отогнулся в сторону, и на прогалину выкатился самый обычный человеческий ребенок лет трех–четырех – смугловатый, черноволосый, в короткой рубашонке, едва достававшей до колен.

Очутившись на поляне, ребенок сразу же устремился прямиком к Таньке. А добежав до нее – остановился в полушаге и, задрав голову, устремил на нее большие, навыкате, черные глазищи.

Ну разве могла теперь Танька совладать с собой? Как завороженная, она уставилась на нежданно-негаданно появившегося перед ней чудесного малыша – на его румяное личико, на розовый ротик, приоткрытый в доверчивой улыбке. Миг – и, позабыв обо всём на свете – и о рассерженном сэре Эвине, и о прячущемся у нее за спиной испуганном Родри, и даже о чудовищной прорехе на собственном подоле, – Танька протянула к ребенку руки.

– Ну иди же ко мне, маленький!

Ребенок мотнул головой, нахмурился. А затем вдруг фыркнул и звонко выкрикнул на уже не раз слышанном Танькой местном наречии:

– Ма тэгги́д?! Ма тэгги́д а тгавса́ ур нэгги́д?!

Увы, в этой фразе, сразу и гортанной, и трескучей, Танька не уловила ни одного знакомого слова. Зато пока размышляла, пытаясь понять ее, – немного отвлеклась от несвоевременных чувств. И этого хватило, чтобы голова у нее отчасти прояснилась.

– Я не понимаю тебя, малыш, – сказала Танька по-гречески, выговаривая слова мягко и с придыханием – на константинопольский манер, как ее учили в детстве.

Ребенок озадаченно посмотрел на нее, поковырял в носу – и вдруг громко хихикнул.

– Какая же ты бестолковая! – заявил он насмешливо. – Разве так говорят?

– А как? – растерявшись, спросила Танька.

– А так, как Фула! – тут же откликнулся ребенок. – Вот: «Ослик ушастый зазнался, похоже»...

– «Хлев надоел ему, стойло – тоже», – машинально подхватила Танька. «Господи, чем я сейчас занимаюсь? – запоздало подумала она. – Мне же надо срочно мирить Родри с сэром Эвином! А я на что время трачу? На стишки?»

Ребенок с сочувствием посмотрел на нее.

– Ты опять неверно говоришь, – поморщился он недовольно. – Тебя что, Фула не учила?

– Не учила. – Танька рассеянно кивнула. Голова у нее сейчас была занята совсем другими мыслями. Фула – это же имя старухи из таверны! И голос, только что певший в роще песню про ослика, тоже вроде бы принадлежал ей. Но что Фула делает в рощице вдали от портового квартала? И какое отношение она имеет к этому ребенку?

– Фула – твоя бабушка? – спросила она наобум.

– Бабушка, – тут же подтвердил ребенок. И бойко продолжил: – У нас с Ррузом есть бабушка Тайри, бабушка Дихья и бабушка Фула!

– Вот как... – отрешенно пробормотала Танька. – У вас с Ррузом?.. – Голос ребенка опять начал нехорошо действовать на нее, туманя сознание.

И тут случилось нечто совсем неожиданное.

– А еще у нас есть мама Моника! – гордо объявил ребенок. – И папа Эвин!

В первый миг Танька даже не поверила своим ушам. А в следующий – замерла с приоткрытым от изумления ртом. Услышанное никак не укладывалось в ее голове. Ну какое отношение сэр Эвин ап Никлас, камбрийский морской офицер, мог иметь к ликсусской трактирщице и ее детям? Да он же, поди, и в Африке-то никогда прежде не бывал!

Наконец, немного придя в себя от удивления, она повернулась к сэру Эвину. Тот, похоже, тоже был ошарашен. Лицо его, и без того узкое, вытянулось еще больше, сделавшись совсем лошадиным, а кустистые брови изогнулись и высоко приподнялись.

– Сэр... – начала было Танька, но, так и не найдя нужных слов, тут же оборвала фразу.

Сэр Эвин негромко кашлянул.

– Я тебе сейчас всё объясню, великолепная... – неуверенно произнес он, отводя глаза. – Моника – бедная вдова, к тому же ей пришлось уйти из дома...

Говорил сэр Эвин сейчас по-бриттски, но все равно опасливо поглядывал на ребенка, словно тот мог его понять. Выглядело это, по правде сказать, подозрительно.

– Всё, – внезапно раздался за Танькиной спиной громкий шепот Родри. – Угомонился. Теперь у него только трактирщица на уме.

Вот только слушать сплетни Таньке сейчас и не хватало! Поморщившись, она с досадой дернула ухом.

– А я его знаю! – вдруг объявил ребенок. Это крыса! Его папа Эвин побил!

Как ни странно, слово «крыса» он произнес не по-гречески, а на чистейшем бриттском наречии – «лликоте́н ва́ур», – даже выговорил «лл» с настоящим камбрийским придыханием. Точь-в-точь с таким же, как у сэра Эвина. И это сходство оказалось настолько сильным и настолько неожиданным, что Танька на миг оторопела, а потом помимо своей воли рассмеялась.

И, конечно, тут же пожалела об этом. Потому что вообще-то смеяться тут было не над чем. Теперь уже было понятно, и почему Родри так упорно не желал идти в эту рощу, и откуда у него взялся свежий кровоподтек на губе. Выходит, он уже успел здесь побывать – и, судя по всему, опять что-то натворил!

С трудом справившись с приступом смеха, Танька первым же делом обернулась к Родри.

– Что ты тут уже наделал? А ну признавайся!

Тот опасливо посмотрел на нее, попятился.

– Я?.. – пробормотал он. – Наделал?.. Что ты, госпожа! Да разве ж я посмел бы без твоего повеления?..

Возможно, будь стычка с сэром Эвином единственной провинностью Родри, Танька махнула бы на его очередное вранье рукой. Вот только на совести этого прохиндея были куда более серьезные проступки. Одно только его «епископство» чего стоило!

– То есть ты хочешь сказать, что это я поручила тебе творить всю эту дичь? Ах ты... – На миг Танька запнулась, но тут же вспомнила полупонятное слово, много раз слышанное от аксумца, и гневно выпалила: – Абуна самозваный!