"Родник холодный 4" пишется помаленьку...

«Когда? Две недели назад? Или три?»  

Фон Граббе посмотрел на свой «календарь», выложенный на краю стола из еле заметных крошек чёрного хлеба.  

«Да…Три недели назад».  

Игра таяла с течением времени, на допросах. Для фон Граббе не составило труда понять, что следователь по особо важным делам Комитета государственной безопасности не поверил в невменяемость ни на секунду — с первого же допроса это стало понятно. Тем не менее фон Граббе продолжал гнуть свою линию. Окончательно игра его рухнула три недели назад. Из-за незначительной малости. Как говорят в таких случаях — из-за последней капли.  

Три недели назад. Тем утром, когда дежурный, подавая в «кормушку» миску с баландой, хмыкнул. Не со зла — скуки ради. Этот равнодушный, бытовой звук прозвучал приговором. Их не проведешь. Система перемолола его хитрость последовательностью, как жернов перемалывает упрямое зерно, не желающее становиться едой.  

Всё оказалось проще и обыденнее: крах стратегии пришёл не с грозным рокотом, а с бытовым хмыканьем совершенно безразличного к фон Граббе человека. Игра рухнула не из-за умного заключения следователя по особо важным, а из-за того, что охраннику, с утра туго набитому двойной порцией компота и каши, стало скучно, и он позволил себе этот маленький, презрительный звук.  

«Вот он, истинный суд их системы — неумолимый и будничный. Перемололи. Временем и безразличием. Система».  

Фон Граббе, перестав притворяться, сказал тогда в открытую пасть «кормушки»:  

— Согласен, это всё в некоторой степени даже уже и смешно…  

Потом, закончив с обеденной пайкой, в полуденной, густой от безвременья тишине камеры он закрыл глаза. И перед ним встал не лик, а ощущение — холодная чеканка оклада новгородской иконы. Георгий.  

«Ну что, победитель? — мысленно, с усмешкой, обратился к нему фон Граббе. — Дракон не повержен. Я вот — в каменном брюхе. Здесь — стены. Гладкие, бесконечные. Теперь пути нет. Осталась только… целесообразность. И в чём она теперь?».  

Он ждал ответа, но святой молчал, как и положено видению.  

Молчала и тюрьма. Лишь где-то далеко, за бетоном, у соседних дверей, позвякивали ключи дежурного — размеренно, неумолимо. 

Вот и сейчас, уже три недели спустя, всё те же шаги в коридоре. Тяжёлые, неторопливые.  

Шаги затихли. Наступила та самая, выжженная тишина, в которой рождаются решения.  

«Значит, невменяемость отпадает. Следующий ход — вменяемость. Полная, ледяная. Тот товар, который они не ожидают получить. Не сломленный враг, а… потенциальный актив. С холодным взглядом на целесообразность».  

Он медленно поднялся с койки, сгрёб ладонью крошки «календаря» со стола и бросил их в парашу. 

Подошёл к двери. Не чтобы стучать или просить. Просто встал, выпрямив спину, глядя на стальную поверхность, как на будущего собеседника. Положил на стальную дверь ладони. Разглядывал свою бледную, размытую тень на окрашенной в серое стали. Сутулость, маска страдальца, спали. Остался расчёт.  

«Буду торговаться. Методично. По пунктам. Это моя целесообразность теперь».  

Проситься на допрос самому — это было бы большой ошибкой. Он стал ждать вызова на допрос. Уже не как жертва, а как оппонент.
https://author.today/reader/306530/2789604