Почему моя мама поняла «Полуночный протокол» иначе, чем я, но мы оба правы.

Недавно я дал почитать свою новую повесть «Полуночный протокол» маме. Её реакция была яркой и для меня бесценной: «Опять плачу. Жаааалко. Деток, людей, аудитора».

Для неё история виделась кристально ясна и человечна: злая корпорация, невинные жертвы, палач, который прозрел и принял мучительное наказание. В её прочтении — это история о жертвенности родителей, о пробудившейся совести и страшной цене ошибки.

И я не стал её переубеждать. Потому что такое прочтение — не поверхностное. Оно — гуманистическое. Это взгляд внутрь человека, со стороны обыденного сознания, а не в контексте вымышленной реальности. Это слеза над болью, а не анализ сбоя. И это — первый, абсолютно легитимный и необходимый слой моего текста. Без него история — просто холодный отчёт.

Но когда она сказала: «Аудитор осознал ужас содеянного и сам себя покарал», — я не смог согласиться. Потому что как автор, закладывавший в текст другую, системную логику, я знаю: то, что она приняла за искупление, на самом деле — последнее, самое циничное преступление Алистера Вандерволла.

Позвольте объяснить, почему в мире «Полуночного протокола» виноваты не так и не те, как кажется на первый, человечный взгляд.

1. Безответственность, замаскированная под любовь.

Мама сказала: «Это жизнь!» — о желании колонистов иметь детей. Но Сибилла — не место для жизни. Это — инженерный объект в условиях ледяной планеты. Запрет на детей здесь — не прихоть жестокой компании, а чудовищная, но единственно возможная техника безопасности. Корпорация в своей бесчеловечной логике права: дети достойны солнца, воздуха и будущего — всего того, чего на Сибилле нет и быть не может.

Преступление колонистов началось не тогда, когда Криоген-Динамикс «стала их давить». Оно началось в момент, когда они, движимые любовью и тоской, приняли эгоистичное решение. Не подумали: «Как мы дадим им достойную жизнь?». Побоялись: «А что, если у нас их отнимут?». И, испугавшись системы больше, чем позаботившись о будущем детей, они обрекли потомков на жизнь в подполье, на вечный голод, страх и отсутствие всякой перспективы. Их первая ложь запустила маховик кошмара: воровство, экономия на грани выживания, раскол, а затем — убийство (ассимиляция) несогласных. То, что выглядит как жертвенность (отдать свои тела, чтобы дети ждали в криосне), на деле — искупление. Искупление первородного греха безответственности.

2. Трусость, замаскированная под искупление.

«Он остался на станции на 30 лет! Это же наказание!» — говорит гуманистический взгляд.

Системный взгляд видит иное. Алистер в финале стоит перед выбором:

· Путь ответственности (разрушение статуса): Признать провал. Доложить корпорации о трупах и своей роли в их гибели. Сказать призракам-колонистам правду. Это означало бы конец Алистера Вандерволла — гения оптимизации, стража рентабельности. Крушение всего, на чём построена его личность.

· Путь системы (сохранение статуса): Продолжить лгать. Оптимизировать ситуацию. Сделать страдание управляемым, вечным — и тихим.

Алистер выбирает второе. Его страх — не абстрактный «страх ответственности». Это панический, животный ужас потерять свой статус, свою идентичность успешного боготого технократа. Его финальный акт — не наказание себя, а последняя, самая эффективная в его жизни оптимизация: оптимизация собственного бытия. Лучше быть живым богом, навечно запертым в ледяной тюрьме, среди призраков, чем опозоренным смертным.

Он не стал смотрителем склепа из чувства вины, хотя её доля присутствовала в осознании преступления. Он стал ключевым компонентом новой, идеальной системы «Рудерии» — где нет энтропии живой боли, от трагедии к принятию и смерти, а есть безупречный цикл ожидания. Он не покарал себя. Он окончательно слился с логикой, которая всё это породила.

3. Священные тексты: как приговор, который никто не услышал.

И над всей этой механикой преступления и лжи звучат библейские строки— голоса из иной, забытой реальности, где были понятия греха и искупления, священного и осквернённого.

 «Ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня» — это про Алистера. Он ужасался краха своих расчётов, падения своего статуса. Он и был ими настигнут, но крах принял форму вечной службы собственной лжи.
 «...и мерзость запустения войдет в святилище его...» — это приговор и наказание всей «Рудерии». Святилище (жизнь, семья, тело) осквернено. На его месте теперь царит мерзость — идеальный, мёртвый порядок: трупы потомков, мозги-процессоры, вечный обман. Система работает безупречно, но она духовно мертва.

Так кто же прав?

Мама — абсолютно права как человек. Она видит трагедию души. Она жалеет, и это единственно правильная человеческая реакция на такую историю.

Я — прав как автор, показывающий механизм этой трагедии. Мир «Полуночного протокола» устроен так, что гуманистический выбор почти невозможен. Система не просто давит — она искривляет саму человеческую природу. Любовь становится эгоизмом, жертвенность — искуплением за грех, а угрызения совести — поводом для новой, ещё более изощрённой лжи.

«Полуночный протокол» — это не история о том, кто виноват. Это история о мире, где само понятие вины подменено понятием «системного сбоя», а единственной «добродетелью» стала эффективность — даже если это эффективность по обслуживанию ада.

И самый страшный итог в том, что в финале все получают то, к чему стремились, и это оказывается самой страшной карой. Колонисты спасли потомков (в своей иллюзорной реальности). Алистер сохранил статус и контроль. Корпорация получила безупречно работающий актив. Система победила. Победила, оставив после себя лишь ледяную тишину, да цитаты из древних книг, которые больше никто не понимает.

Вместо послесловия — приглашение.

Перечитывая наш с мамой диалог и этот текст, я понимаю одну простую вещь: как автор я не даю ответа. Я лишь создал ситуацию — ледяную лабораторию, в которую поместил разных персонажей с разной логикой, и запер дверь.

Моя интерпретация — лишь одна из возможных. Та, что выросла из знания всех скрытых пружин и авторского замысла. Та, где вина рассыпана между всеми, а самый страшный грех — это трусость, прикрытая ложью во имя сохранения статуса.

Но это не значит, что она — единственно верная. Гуманистический взгляд моей мамы, видящий прежде всего боль и жертву, не менее точен и важен. Он смотрит на последствия для души, а не на причины в системе.

Поэтому у меня к вам, потенциальным читателям, вопрос. Когда (и если) вы прочтёте «Полуночный протокол»:

· Чей взгляд окажется вам ближе? Испуганные глаза родителя, вглядывающиеся в мутное стекло криокапсулы? Циничный взгляд Теоса, осознающий мир как алгоритм и последовательность действий, но в своём бездушном гении, предвидевший трагедию? Или пустые, уставшие глаза Алистера, раз за разом переводящего стрелки на часах жестокого обмана?

· Что для вас окажется большим злом — система, не оставившая выбора, или решения, к которым колонисты пришли внутри неё, пологая, что выбора у них нет, став убийцами и мучениками?

· И можно ли в конце вообще говорить о «вине», когда единственным «выжившим» в ледяном мраке Сибиллы остаётся человек-палач со всепоглощающим чувством вины и бесконечного одиночества?

Мне, как автору, любопытно не навязывать свою правду, а услышать вашу. Потому что история живёт не тогда, когда её написали, а когда её прочли — и каждый читатель заново выносит свой вердикт.