Написание книги у меня иногда походит на окопную войну.

Сидишь в блиндаже, ведешь вялую перестрелку. Ты хорошо закрепился в этой сцене, здесь все знакомо, текст идет легко между короткими перекурами. Но впереди — следующий рубеж, который рано или поздно надо брать. И эпизод этот существует только на планах Генштаба, а они всегда немножко врут, и ты не знаешь, не знаешь по-настоящему, что там, среди сюжетных воронок и сырых заметок, за колючей проволокой и пулеметными дзотами.

И вот ты не спишь над этими самыми планами, читаешь труды великих полководцев, чтобы набраться мудрости и вдохновения, в конце концов запрашиваешь поддержку артиллерией: плотный огонь факт-чекинга должен проредить твои сомнения. Набираешься смелости, кричишь "в атаку!", пишешь название новой главы, бросаешься из окопа.

Скрипят танковые гусеницы, и текст идет со скрипом. Тяжелая сцена. По метру завоевываешь чернозем и черновик, по предложению. Кажется, контузило: строчки плывут перед глазами. Плевать на потери, плевать на стилистику — позже подлатаешь в лазарете. Только вперед!

Штыковая. Входишь во вкус, режешь глаголом, пинаешь метафорой, крушишь прикладом и смыслами. Во рту кровь. Похоже, ты зубами разорвал какой-то штамп.

Вот она — победа. Линия фронта сдвинута, глава написана. Ты занимаешь отвоёванный блиндаж, подсчитываешь пленные знаки (с пробелами), наскоро перевязываешь раненых и вправляешь совсем уже какие-то языковые кривости. Сверившись с планом Генштаба, завариваешь кофе. Между перекурами ведешь вялую перестрелку со следующим рубежом. Здесь все знакомо...

Книга однажды закончится, а война нет.

С кем воюем-то? Не знаю, с самим туманом неизвестности, пожалуй. С вечной и безразличной пустотой несозданного.