В ожидании ракет: ковид, война. Когда же мне жить?

Я живу в режиме ожидания уже 6 лет.

Сначала это были сводки о заражениях, маски, «две недели, чтобы сгладить кривую». Потом — сирены, укрытия, время без света, воды, тепла, когда вдруг оказалось, что можно прекрасно обходится без масок и непроверенной жижи. Меня учили ждать правильно: не задавать лишних вопросов, не строить планов, не загадывать.

Ковид воровал моё время тихо. 

Он сделал жизнь предварительной версией: как будто всё настоящее — будет потом, когда закончится. Мы жили на паузе, в коридоре между «до» и «после», не замечая, как годы складываются в пустоту.

Я привык не начинать — вдруг запретят.

Не встречаться — вдруг опасно.

Не радоваться — вдруг неуместно.

Тогда я впервые поймал себя на странной мысли: жизнь может быть отменена и без объявления войны.

А потом пришла война без объявления.

И жизнь отменили окончательно.

Я стал ждать не поездов и не писем — ракет и шахедов. Теперь ожидание стало громким. Оно воет сиренами, дрожит стеклом, гаснет светом. Оно входит в дом без спроса и ложится между мной и любым будущим.

Война не обещает «потом».

Она говорит только «терпи».

И я терплю — потому что выбора нет, потому что такие правила, так живут все вокруг, потому что стыдно хотеть большего, когда у других хуже. И потому что хорошо понимаю, в какой исторической ловушке мы оказались и что нас туда привело.

По статистике мужчина в Украине живёт 58 лет. Но это до войны.

Мне 50+.

Это возраст, когда тебе всё еще могут дать под дых, засунуть в бус, и увезти туда, откуда не возвращаются. Когда время перестаёт быть абстракцией. Когда каждый год имеет вес, а каждый потерянный день — цену. Шесть лет — сначала ковид, потом война — это не «период». 

Это кусок жизни. 

Не черновик. 

Не репетиция. 

Настоящая, единственная. 

Точнее то, что мне от нее оставили.

Я смотрю на людей вокруг — знакомых, близких, тех, кого знал десятилетиями — и вижу, как ожидание разъедает нас изнутри. Мы стали резкими, нетерпимыми, легко ранимыми. Шутка — как пощечина. Случайное слово — как предательство. Это не злость. Это истощение. Когда внутри пусто, любой толчок — падение.

Говорят: «Надо держаться». Но держаться за что, если сама жизнь стала промежутком между тревогами?

И самый главный вопрос: 

Зачем? 

Держаться, чтобы что? Чтобы это продолжалось еще дольше?

Говорят: «Потом поживёшь».

А я хочу спросить — когда?

После победы? 

После мира? 

После восстановления? 

После того, как всё наладится?

А если это «после» — будет уже не для меня?

Самое тяжёлое — не страх и не холод. А ощущение, что жизнь всё время откладывается, а происходящее лишено для меня смысла. Что моё «сейчас» не считается. И похоже, уже никогда не начнется.

Что радость — роскошь,

планы — наивность,

счастье — неприличие.

Как будто я должен всё время оправдываться за желание жить.

Но ведь жить — не награда за стойкость.

Жить — не бонус после страданий.

Жить — это не «потом».

И я всё чаще думаю: если я буду ждать окончания всего этого, я могу так и не начать. Если я отдам войне ещё и право определять, когда мне быть живым, — она победит во мне живую душу.

Может быть, жить — это не громко и не смело.
Может быть, жить — это маленькие, упрямые «сейчас»: 

разговор, который не откладывают; 

утро, которое замечают; 

вечер, который проживают, а не пережидают. 

Может быть, жить — это позволить себе быть человеком, а не только выносливым организмом.

Бомбардировщики в небе.

Я всё ещё в ожидании ракет.

Но я больше не хочу быть в ожидании жизни.