Кто-то родом из детства...
Автор: Любовь СемешкоКто-то родом из детства... Я – из войны,
Из блокадного бедствия, из его глубины. (Г.Беднова)
История без срока давности: 8 сентября 1941 года началась блокада Ленинграда.
18 января 1943 года она была прорвана.
И только 27 января снята полностью...
За водой Марта ходила на Неву. Это был уже заученный ритуал: взять саночки, ведро и спуститься с третьего этажа в парадное. С трудом она добиралась до Невы. Откалывая лёд, наполняла ведёрко студëной водой и возвращалась домой. Осторожно поставив ведро на ступеньку, переводила дух. Парадное, когда-то пахнущее воском и цветами, сейчас казалось тёмным, промозглым колодцем.
Взяв ведро обеими руками, девочка подошла к лестнице. Левая была ближе, но там, на площадке между вторым и третьим этажом, лежал тихий, неподвижный сосед. Марта выбрала правую. Каждая ступенька была испытанием. Ведро, наполненное до половины, казалось ей чугунным. Ноги стали ватными и непослушными. Она считала шаги:
— Один… Марта любила кашу. Два… Мама отдала свою пайку. Три… Папа сказал беречь семена…
Этот мысленный счёт, как верёвочка, тянул её наверх, не давая остановиться и заплакать от усталости. До их третьего этажа оставалось несколько ступенек, когда дверь тридцать второй квартиры приоткрылась. Вышла старая Анна Петровна, «блокадная балерина», как шептались в доме. От былой осанки осталась только прямая, худенькая шея. Соседка молча смотрела то на девочку, то на ведро с водой. Её глаза были глубокими и тёмными, как проруби на Неве.
— Набирала сама? — тихо спросила Анна Петровна. Голос был скрипучим, как сухой лёд.
Марта кивнула. Старуха медленно подняла исхудавшую руку и легонько, почти невесомо, прикоснулась тыльной стороной ладони к её щеке.
— Молодец. Ты сильная девочка. Только не садись отдыхать. Слышишь? Нигде не садись.
Марта снова кивнула, чувствуя в этих строгих словах что-то очень важное, почти как папин наказ.
— Наберите себе кружечку водички, — поставив ведро у ног соседки, предложила девочка.
Но Анна Петровна лишь кивнула головой в знак благодарности и медленно скрылась за дверью.
Марта перевела дух, перехватила ручки ведра и пошла дальше. До двери их квартиры — четыре шага. Немного передохнув и согревшись несколькими глотками подогретой воды, Марта пошла за хлебом. Она получила свои сто двадцать пять граммов липкого, тяжёлого, пахнущего хвоей, но такого вкусного хлеба! Девочка жевала его медленно, растягивая на весь день, представляя, что это свежая булка, пахнущая солнцем и ванилью.
А тем временем зёрнышки, завëрнутые в льняной лоскут и перевязанные верёвочкой, лежали в конвертике у неё на груди. Иногда она вынимала их, высыпала на ладонь и долго рассматривала. Они выглядели как обещание. Как папины глаза, когда он говорил о новой пшенице, которая не боится ни ржавчины, ни засухи, ни… ни войны. «Жизнестойкая-3». Она должна была давать вдвое больше зерна и выдерживать ленинградские туманы.
— Как же ты выдержишь, если я тебя съем? — шептала Марта, перекатывая зёрнышки по ладони.
Однажды голод заглушил все остальные голоса. После трёх дней, когда хлебная пайка казалась лишь горьким сном, Марта встала, решительно подошла к столу, достала конвертик. Руки дрожали. Она развернула газетный лоскуток. Зёрна призывно блеснули в скудном свете зимнего дня. Она взяла одно, поднесла ко рту. Почувствовав солоноватый запах пыли и сухого зерна, Марта вдруг увидела лицо отца. Не мёртвое, восковое, а живое: он стоял на опытном поле, загорелый, смеющийся, и в его руках колосилось золотое море — его мечта...
Весь небольшой рассказ здесь