Веселое садоводство или табор уходит в небо...

История личная, может, смешной она кажется мне одной, но пусть будет. 

Каждое лето, мы как кулики, летим на свое болото. Мы — это я, старшая дочь нашего отца; Леля, дочь старшей дочери моего отца, т.е. моя дочь… Еще есть Рита, младшая дочь отца, младшая сестра (моя), любимая тетя любимой племянницы, и Костя, единственный сын, единственный внук, кумир семьи в хорошем смысле, «брат напрокат» «любимой кузенки», «не трогайтеегоонжеребенок» любимой тетушки, т.е. меня. В общих чертах понятно, кто мы есть. 

География нашего «куличества» обширна: ХМАО, СПБ, «дойчланд» — разбросала судьба (смахивая наигранную слезу). Но в августе мы вопреки невзгодам премся в Зауралье, где отец-дед однажды пустил корни в саду тестя. 

Это важно. 

Конечно, едем мы к любимым людям, которые сами ездить не могут, а переезжать не хотят (и можно я не буду развивать больную тему?), но сад - это то самое… «родовое гнездо», видать, есть в нас всех что-то чеховское. 

В общем, это был последний день в саду, вечером самолет увозил «немцев» Риту и Костю в Грузию. 

Весь сезон, все прекрасно мирились с тем, что убийца, простите, садовник — это я. Никто не рвался делить со мной грядки, теплицу, не рвал из рук садовый инвентарь с воплями, «дайте внести вклад» и прочее. Все нормально жарили шашлык, катались на лодке, лежали в гамаках, пели, плясали. Жизнь была в гармонии, я счастлива. 

В день отъезда все осознали, что время быстротечно, пришла пора… и прочая печаль. И решили (без меня) совместно посадить купленные накануне саженцы кустов. 

Ставят меня в известность. Ну нельзя же бить энтузиастов по рукам, даже если они не знают, что хотят.

— Ну, пошли! — говорю. 

И мы, впятером: я, Леля, Рита, Костя и дед-отец, как в дурном кино, идем сажать маленькие кустики. «Аннаванна наш отряд хочет видеть поросят!» — как-то так это выглядело со стороны. На всех нашлись перчатки, лопатки. Сверху дождь, снизу грязь, внутри энтузиазм и осознание причастности, основанное на тяге к земле. 

Дед «Я ему — „Куда ставить-то?!“ А он — „Да подожди ты“!» тоном тряс меня, куда сажать. 

Я не могла точно ткнуть пальцем, потому что вокруг меня суетились четыре человека и загораживали обзор. Махнув рукой на садоводческие закидоны: свет, особенности почвы, соседство с другими растениями, тыкаю пальцем в свободное место. Дед тут же роет яму под вековой дуб. Маленький кустик, вероятно, думает, что его хотят похоронить живьем. Все с благоговением ожидают, как сейчас приобщатся к великому действу. 

Дед несет песок, навоз, удобрения и воду. Костя сгорел от нетерпения, возродился из пепла и уже закидывает вырытую яму ингредиентами. На этапе навоза приглядывается: 

— Это что? (Пауза) Говно?! 

— Да, — отвечаю, давя смех. 

— Ты шутишь? — опереточный ужас.

— Нет. 

Смех давит вся семейка.

— Чье? — Видать, решил познать все глубины садоводства.

— Коней.

— Где взяла?

— Дед купил.

— За деньги?!

Уже ничего не сдерживаю, сил нет, ржу, как производители того самого.

— Это что, и я продать свое могу? Ок. 

Дальше громко на все ближайшие сады:

— Продам за 50 рублей!!!

— Давай, сажай уже куст, — срываю рекламную компанию.

— Сажаю-сажаю. 

Дальнейшее без участие Константина, но с его присутствием. 

Он пересел на садовую качалку в виде коня, реликтовая фигня, болтающаяся в саду с моего детства, и с видом Давидова Бонапарта на перевале Сен-Бернар продолжил участие в освоении земли. 

Мы же продолжаем унаваживать вырытые дедом ямы, песочим, сажаем-поливаем. Костя не бросает разговор.

«Скача» на коне, спрашивает:

 — Где вы это взяли?

Дед, любующийся на детский труд, задумчиво отвечает: 

— У цыган.

— В смысле? — Костя перестает качаться.

— Ну цыгане коней держат.

— Таких? — Костя трясе Железного скакуна.

— Да всяких… — дед не торопится вникать, про что вопрос. 

А я, задыхаясь от хохота, представляю цыган на детских конях-качалках, и не могу остановить этот сюрреалистический бред. 

В общем Рита, утерев слезы и размазав грязь по лицу, взяла себя в руки и объяснила деду, что вопрос уже не про навоз, а Косте, что у деда все это было будто про навоз, и все закончилось прекрасно. Никто со смеху не умер и не пострадал. Но табор, уходящий в небо на лошадках-качалках, навсегда останется в моем больном воображении.