Новый рассказ из вселенной "врат вечности"

Я начал работу над новым рассказом. Хочу рассказать историю появления одной из важнейших фракций вселенной, пока написано не очень много но хочу поделиться здесь первым эпизодом в котором вы сможете познакомиться с мальчиком Аттилой одним из немногих выживших люксимбурцев. Аттила станет тем человеком кто дал надо Ордену Инженеров, хотя он сам не знал этого. Прошу вашему вниманию первый эпизод:

Сталь и чешуя: Клятва Гроссмейстера

Часть первая: Кабинет

Люксембург. 2042 год.

Последний луч солнца, густой и тягучий, как расплавленный янтарь, медленно сползал по фасаду собора Люксембургской Богоматери. Он цеплялся за острые шпили, подсвечивал витражи в темнеющих нишах и, наконец, робкой позолотой лег на полированный дуб письменного стола в комнате на четвертом этаже старого дома на бульваре Рузвельта.

Аттила сидел неподвижно, спина прямая, как учили. Его мир в этот час был четко очерчен: перед глазами плыл голубоватый свет голопроектора, в котором медленно листались страницы «Истории династии Люксембургов». Пальцы мальчика порхали по невидимой сенсорной клавиатуре, оставляя в воздухе аккуратные строчки конспекта. Стол, массивный, темный, из века в век передававшийся по мужской линии, был его вселенной. Его поверхность, испещренная мелкими царапинами и вмятинами — следы перьев, чернильниц, циркулей и планшетов его прадедов, — дышала историей. Бронзовые накладки на углах в виде голов львов уже давно потеряли блеск, но от этого казались лишь более благородными, хранителями молчаливых семейных тайн.

Комната была его крепостью. Стены, обшитые темным красным деревом, поглощали свет и звук. По ним, как строй солдат, шли тяжелые резные полки до самого потолка. Они ломились от книг — старых, в кожаных переплетах с потрескавшимся золотым тиснением, и новых, в сверхпрочных полимерных обложках. Запах стоял особенный: сладковатая пыль старых фолиантов, едва уловимый аромат воска для мебели и холодок металла. На полу лежал персидский ковер с причудливым узором, по которому в детстве Аттила любил «путешествовать» пальцами, следуя за лабиринтом алых и синих нитей. Напротив стола, за которым он сидел, было большое окно в тяжелой раме — портал в другой, внешний мир.

За этим окном вечерел его город. Люксембург 2042 года был гармоничным гибридом прошлого и будущего. Над крепостными стенами Бока, древними и неприступными, бесшумно скользили каплевидные электротакси на магнитной подушке. Улицы внизу, в долине Петрюсс, были расчерчены не только разметкой, но и мягкими светящимися полосами для беспилотных капсул. Но вершины старых кварталов, Грунд и Кирхберг, по-прежнему были увенчаны островерхими крышами и шпилями, а в узких переулках еще пахло кофе и свежей выпечкой из семейных булочных. Город жил своей размеренной, богатой жизнью, уверенный в своем месте под солнцем. Казалось, так будет всегда.

Аттила глубоко вздохнул, на секунду оторвав взгляд от голограммы. Он слышал тревожные обрывки разговоров взрослых: «русско-американский кризис», «дестабилизация орбитальных платформ», «брешь в договоре о нераспространении». Но это были лишь слова, далекие и неясные, как шум за толстой дверью. Здесь, в этой комнате, под взглядом каменных горгулий на соборе, царил незыблемый порядок. Здесь были мама, которая перед сном обязательно поправляла ему одеяло, папа, чей смех гремел в столовой по воскресеньям, школа с друзьями и завтрашняя контрольная по истории. Мир был прочен, как дуб этого стола, и предсказуем, как движение солнца за окном. Ничто не могло поколебать эту твердыню. По крайней мере, здесь, в самом сердце старой Европы, которая, казалось, переживет что угодно.

Он снова сосредоточился на книге. Бумажные тома на полках манили его тайной, но, как и все сверстники, он находил голопроектор невероятно практичным. Мгновенный поиск, всплывающие пояснения, возможность делать заметки прямо в тексте… Зачем нужна бумага, когда есть такое чудо?

Мысль оборвалась.

Сначала не было звука. Был только Свет.

За окном, там, где должен был быть темно-синий бархат предзакатного неба, вспыхнуло второе солнце. Оно было не желтым, а ослепительно-белым, безжалостным, выжигающим сетчатку. Оно на миг заполнило всю вселенную, выхватив из темноты каждую деталь: растерянное лицо Аттилы в отражении окна, пылинки, танцующие в луче заката, трещинку на стекле горгульи собора.

Потом пришел гул. Низкий, нарастающий, идущий из самых недр земли и мира. Он входил в кости, в зубы, сотрясал стол, заставляя бронзовых львов дребезжать.

И только затем — Удар.

Окно не разбилось. Оно испарилось в облаке ослепительных осколков, помноженном на миллиард. Грохот был абсолютным, физическим, сминающим разум. Ударная волна, невидимый кулак из раскаленного воздуха и ярости, ворвалась в комнату.

Аттилу вырвало из-за стола. Он не полетел, его смело. Сотни часов, проведенных за оттачиванием правильной осанки, не имели ни малейшего значения перед лицом этого абсолюта. Его маленькое тело, легкое как перо, пронеслось через всю комнату и с глухим, костным хрустом врезалось в резную дубовую полку у дальней стены.

Древесина, пережившая века, с треском поддалась. Книги — тяжелые, увесистые фолианты и легкие полимерные планшеты — обрушились на него градом. Он не почувствовал боли. Только оглушительную тишину, наступившую после рева, давившую на уши ватой. И темноту, которая накатила мгновенно и безоговорочно, поглотив и второе солнце, и комнату, и сознание десятилетнего Аттилы Люксембургского.

Последним, что запечатлелось в его угасающем взгляде, была одна-единственная деталь: обломок каменной горгульи в форме дракона, отколовшийся от карниза собора и упавший на их балкон. Он лежал среди стекла, причудливый и цельный, его каменная паржа была навеки искажена немым рыком в сторону пустоты, где только что был город.