Трудно быть богом, особенно если ты не бог

О данной повести братьев Стругацких я слышал не раз на протяжении последних десяти лет. Чаще всего в контексте отснятых по ней фильмов и в особенности в отношении чёрно-белого опуса от 2013 года, где Ярмольников в образе благородного дона Руматы, постаревшего минимум лет на двадцать по сравнению со своим книжным прототипом, смачно измазывает своё лицо в грязи, больше напоминающей нефть. Сам фильм я не смотрел, поскольку никогда не являлся большим фанатом артхауса и его видений, зато книгу я всё же прочел, причём закончил её в пятницу, сидя на работе.

Насколько мне известно, в своё время ТББ имела большой успех и около-культовый статус среди советской молодёжи и части интеллигенции, хотя тут может быть и преувеличение. По крайней мере в Сети можно найти положительные отзывы, как просоветских писателей и критиков, вроде Ивана Ефремова и Всеволода Ревича, так и антисоветских деятелей, вроде Валерии Новодворской, которую бы сейчас вероятно определили бы в иноагенты. Сейчас статус данной повести в целом не настолько высок, хотя в контексте творчества Стругацких она словно бы делит первое место с «Пикником на обочине», и её прочтение является необходимым условием «познания» братьев.

К ТББ я подходил со значительным энтузиазмом, которого, увы, хватило ненадолго. Мне не слишком понравилось начало, которое происходит на Земле. В немалой степени потому, что в нём не ощущается той самой коммунистической утопии, с которой потом будет контрастировать тёмный мир Арканара. Что это за вообще утопический мир будущего, где дети, гуляя по лесу с арбалетами, находят остатки оружия Второй мировой войны, когда местные археологи уже давным-давно должны были найти всё, что лежит на поверхности, и большую часть того, что успела скрыть почва. Понятное дело, что это используется для создания кольцевой композиции с возвращением главного героя в человеческий «рай» павшим ангелом, но реализация этого хода мне не слишком нравится. Во многом потому, что представленный нам мир коммунистической утопии, по сути, сводится к природе. Сперва дети катаются на лодках и бегают по лесам, а потом они сидят на какой-то поляне и едят землянику. Если не считать зиму, то мне прямо сейчас почти ничего не мешает перенестись в подобную «утопию» просто выехав подальше от Москвы. Хотя… возможно, что у них там больше нет клещей и на дикой природе можно сидеть, не заправив штанины в высокие носки. Тогда да — действительно утопия и светлое будущее. И я понимаю, что в то время была такая мода, вернее, она была и после. Если вспомнить фильм «Кин-дза-дза» 1986 года, то и в нём встреча с более развитой цивилизацией происходила на природе, а её представитель был одет в красивый балахон. Эта картина противопоставлялась мёртвой, полной ржавых остовов пустыне мёртвого мира бесконечной крысиной возни и бессмысленной иерархии. В целом этот мотив понятен, но, на мой взгляд, он изначально был однобок и наивен, поскольку вытеснял роль технического, индустриального и урбанистического развития из будущего, превращая его в рай для хиппи.

Что до основной части, то мне понравилась последняя треть произведения, с момента начала серого восстания. До того, на мой взгляд, книга довольно слаба в своих литературных достоинствах, и происходит это преимущественно по двум причинам.

Первая кроется в размере произведения. ТББ — это повесть, а не роман. В нём примерно 37-38 тысяч слов. Разумеется, что сам по себе подобный объём не является ни плохим, ни хорошим, однако он же задаёт рамки в возможности реализации замысла, как в экстенсивном, так и в интенсивном плане. Невозможно втиснуть 285 тысяч слов «Анны Карениной» в 10 тысяч, не потеряв при этом значительную часть смыслов, а также изобразительных достоинств. И напротив, нельзя просто взять и растянуть какого-нибудь «Хамелеона» Чехова с его 900 словами до размера «Войны и Мира». Придётся добавлять новые сцены, линии и персонажей, иначе единственная сцена произведения утонет в бесполезной воде и вместо классики получится модернизм.

По моим авторским ощущениям тема вмешательства/невмешательства высокоразвитой цивилизации в дела ещё совсем юной, а оттого и дикой, требует гораздо большего объёма для своего полноценного раскрытия. Необходимо показать больше характеров, больше событий, столкновения с традициями и местными законами, которые постепенно преобразуют героя. В повести такие события есть, но авторы проносятся по ним если не галопом, то очень бодрой рысью, как если бы при написании надо было выполнить определённый чек-лист. Чаще всего появление того или иного героя, а порой и лишь его упоминание, в середине нужно лишь для оправдания его появления ближе к финалу, в котором так-то можно было бы обойтись и без него. Ярче всего эта особенность проявилась в персонаже Араты Красивого, местного мятежника, гонимого всеми властями мира. Сперва в тексте упоминается, что как-то Румата спас его от казни, прилетев за ним на вертолёте, а потом он появляется в кабинете героя, чтобы выпросить у него оружие богов, чудесные молнии, чтобы расправиться со всеми власть имущими. Эта сцена нужна только для того, чтобы Румата мог проговорить, что обычное убийство властителей без кардинальной перемены самого строя, не приведёт к освобождению людей, а в рамках средневековья такой перемены строя выполнить ещё нельзя, так как для того нет необходимых материально-технологических предпосылок. Идея, так-то верная, но её реализация хромает. Вбрасывать такого колоритного персонажа в самый конец произведения лишь для того, чтобы герой мог ответить ему отказом и немного пофилософствовать — это та ещё пошлость. Лучше несколько раз прочтем про бестолковых и до боли картонных донов Тамэо и Сэра, которые должны демонстрировать всю глупость и низость местного дворянства. Чем эти два дурака лучше такого же увальня дона Пампы я лично понять не могу. К последнему богатырю Румата попросту больше привязан, а так это всё ещё типичный аристократический транжира и неугомонный вояка, который вряд ли хорошо относится к своим крепостным. Стругацкие быстро вводят, а затем также быстро, после одной сцены, удаляют из сюжета местную «Нану», фаворитку местного главгада дона Рэбы дону Окану, чтобы замотивировать злодея под конец книги убить любимицу героя Киру и тем самым спровоцировать последнего на резню.

Вторая фундаментальная проблема романа — это его нацеленность на подростковую аудиторию, тогда как сама тематика и сеттинг скорее подразумевают взрослую аудиторию. Нет, я ни в коем случае не подразумеваю, что подростки слишком глупы, чтобы понять сложные концепции, или что они слишком нежны для многих сцен, хотя, разумеется, в этом отношении они заметно уступают взрослым, если говорить о средних значениях. Скорее дело в том, что многим из них требуется более «лихая» подача, включающая в себя характеры персонажей, содержание событий и общую ритмику повествования. Поэтому появляются богатыри вроде дона Пампы, любящего шумное веселье, и сам характер тридцатипятилетнего Руматы, человека далёкого будущего, больно напоминает современного человека лет так двадцати пяти, у которого уже есть достаточно чёткое представление об обязанностях, однако всё ещё поигрывает юношеский максимализм. Единственное, что отличает его от нашего современника, так это самоидентификация в качестве коммунара с рассуждениями на тему помощи другим, с чем, на мой взгляд, он справляется довольно паршива. Никакой реальной подготовки к работе и выживанию в суровом средневековом мире, про которую упоминается в тексте, я в нём не чувствую. Румата не разведчик, а какой-то турист-волонтёр, который не особо понимал, под что именно подписывается. Кроме того, в середине романа отчётливо ощущается общая гротескность действий, и герои отдают шаблонностью. В негативных лицах это дон Рэба и дона Окана, а в положительных прежде всего светлая Кира, «родившаяся не в своё тысячелетие».

На мой взгляд заявленная тематика требуют более тоскливой, сложной, медленной и глубокой подачи, которая свойственна произведениям, нацеленным на более зрелую аудиторию. С текущей подачей я несколько раз ловил себя на мысли, что читаю не социалистическую фантастику, а какое-то очередное подростковое фэнтези с д’Артаньянским главным героем, окружённого последними дураками, которых он ловко водит за нос и пинает по своему усмотрению.

Если говорить о прочих, уже не столь значительных минусах произведения, то прежде всего хочется отметить регулярные анахронизмы. Самый явный случай — это слова «министр» и «министерство» в период средневековья, когда термин впервые появляется только в XVI — XVII веках, то есть уже на излёте Средневековья и в самом рассвете эпохи Ренессанса. Далее мы имеем приставку «дон» в отношении благородных лиц, явно взятая из Испании, а также титулы барона, короля, герцогов и прочих. Их использование в обычном фэнтези было бы совершенно оправданным, однако в отношении фантастики это допущение уже не столь однозначно. Проблема в том, что если в классическом фэнтези нашей Земли не существует и повествование происходит в альтернативном мире, то для фантастики, где есть настоящая Земля довольно странно, что на другой планете иная цивилизация создала такие же названия титулов вместо того, чтоб выдумать свои. Я понимаю, что это будет довольно заморочено и что придётся объяснять читателю, что условных «интиах» это аналог нашего барона, а «рош» это приставка для благородных, тогда как все названия вроде Империи и Королевства будут лишь условностями в восприятии землян, однако весь этот геморрой с названиями будет положительно влиять на атмосферу. С другой стороны, вместо полноценных, анатомически отличных от людей пришельцев, мы имеем даже не синекожих гуманоидов, а совершенно аналогичных людей, так что земному Антошке не приходится не мазаться красками и делать себе пластику, чтобы закосить под местных, хотя вообще-то он должен быть как минимум на голову выше любого местного жителя, поскольку в Средние века рост мужчин был около 160 сантиметров, а Румата, раз он вырос в сытой утопии, где никто не болеет, вряд ли был бы ниже 180 сантиметров, а скорей бы даже находился в промежутке между 185 и 190. Было бы очень смешно, если бы ему перед высадкой на планету пришлось бы урезать все кости.

Самым же раздражающим для меня словом в произведении был «фашизм». Так вышло, что во всей творящейся в королевстве обскурантистской вакханалии образованный землянин видит фашизм, внезапно наступивший в средневековье, отчего он постоянно рассуждает о том, что их базисная теория феодализма не так уж и верна, и на его глазах разворачивается нечто совсем уж небывалое. Почему-то этот дурак забывает про католическую Инквизицию, которая как раз занималась притеснением всех инакомыслящих и прогрессивных элементов общества, включая учёных и деятелей искусства, параллельно занимаясь обогащением за счёт конфискованного имущества еретика. Румата делает акцент на том, что ситуация отличается от земной, поскольку в серые «штурмовики» (да-да намёк на «СС») идут преимущественно мещанские сословия, что вообще-то не сильно расходится с реалиями средневековья. Особенно отчётливо этот момент ощущается, когда переворот Серых оказывается на деле вторжением Святого Ордена, который сжигает людей на кострах, и чьи члены постоянно повторяют «Во имя господа». Учитывая, что в пустой голове Руматы проползает мысль о том, что серые предвещают приход чёрных, он всё ещё уверен в том, что перед ним развернулся фашизм или уже даже нацизм, и в таком случае повторяемая при каждой встрече фраза «Во имя господа» является аллюзией на нацистское приветствие «НН».

При этом, с точки зрения реального исторического развития, мещанство в ту пору как раз играло позитивную роль в общественном развитии в сравнении со старой феодальной знатью, причём данное утверждение будет справедливо и для позднего ренессанса, и для времени пика абсолютизма. Здесь можно привести стихотворение Пушкина, в котором он гордится не своим дворянским происхождением, а своей мещанской сущностью:

Под гербовой моей печатью

Я кипу грамот схоронил

И не якшаюсь с новой знатью,

И крови спесь угомонил.

Я грамотей и стихотворец,

Я Пушкин просто, не Мусин,

Я не богач, не царедворец,

Я сам большой: я мещанин.

Из-за этого бесконечные ворчания Руматы в отношении купцов и лавочников являются грубым переносом конфликта советской эпохи коммунара-пролетария против капиталиста-мещанина, тогда как в действительности в последних он как раз должен видеть ростки более прогрессивного в сравнении с феодализмом строя. Всю ту же логику про воинственную серость можно было спокойно и более логично и лаконично перенести на ортодоксальную религию, на воинственную инквизицию на службе у жестоких феодалов, но нет. В повести феодалы — не более чем наивное, пафосное дурачье, как будто бы даже безобидное, в отличие от злых лавочников.

Поэтому у меня возникает вопрос: раз авторам так хотелось писать аллюзию на ХХ век, с его конфликтом социализма и мещанско-фашисткой реакции, то почему бы вместо средневековья не заслать Румату в мир условного победившего Третьего Рейха, где ему бы пришлось быть не весёлым сумасбродным доном, а эдаким Штирльцем. Тогда бы мещане действительно были бы опорой реакции, авторы могли бы показать жестокость фашистов и их последователей, и не было бы всей этой антиисторической несуразицы. Может, потому что тогда чтиво стало бы гораздо мрачнее и суровее?

Вообще на протяжении всего произведения земляне ведут себя довольно странным образом. На Арканаре они то ли пытаются помочь местной цивилизации в развитии, ускорив его ход и не дав им совершить самые страшные ошибки, то ли чтобы просто быть тихими наблюдателями. С последним у них наблюдаются явные проблемы, поскольку горе разведчики регулярно летают на вертолётах, порой даже спасают на них людей от казни, а ещё где-то в атмосфере летает целый дирижабль для оперативного реагирования. При этом у каждого разведчика есть камера, ведущая постоянное наблюдение за каждым его действием, и в то же время у них нет средств связи ни с центром, ни с институтом. Ни раз за всё произведение я не заметил, чтобы Румата связывался с ними, чтобы получить наставления, или чтобы они связывались с ним, чтобы вправить этой заигравшейся бестолочи мозги. Вернее лишь раз через другого разведчика герою передают наставление, что ему лучше не привязываться к Кире, так как она станет его уязвимостью, которой непременно захотят воспользоваться местные гады. По-хорошему его за такое давно бы вызвали на ковёр, чтобы вправить мозги. И вообще непонятно, почему этих разведчиков селят поодиночке, хотя наиболее логично формировать небольшие группы, работающие на одном участке в непосредственном соприкосновении. Это бы решило проблему одиночества разведчиков, так как в чуждом им окружении находились бы привычные им добрые люди, а также решило проблему психо-морального скатывания, так как они бы поддерживали друг дружку и корректировали действия. Однако тогда бы сюжет не случился и всё было бы хорошо, что недопустимо.

В целом повесть весьма любопытна и достойна ознакомления, но ни шедевральной, ни глубокой, ни продуманной она точно не является. При этом, на мой взгляд, подобные произведения важны и имеют свой положительный эффект, в качестве почвы или сырого материала, который должен быть в последствии преобразован и улучшен другими авторами, которые вступят с ним в творческий спор. И да, я понимаю, что у всего происходящего есть эдакий налёт «притчи», но лично я не большой сторонник доминирования замысла над формой и логикой, так как именно последние позволяют замыслу полноценно развернуться перед читателем. В противном случае вполне можно ограничится несколькими философскими тезисами в публицистическом стиле. При всём этом с самими гуманистическими посылами я согласен и с ними спорить не могу, отчего мне вдвойне обидно за их реализацию.