Имя, которое я не смог написать: О прототипах, памяти и праве на вымысел

Рассказ лежал во мне тяжелым грузом последние полгода, с тех самых пор, как пришла похоронка.

Это рассказ о войне. Не о той, что показывают в кино, с красивыми взрывами и патетическими диалогами, а о той, где грязь, ожидание и внезапная, оглушающая пустота на месте человека, с которым ты только что пил чай. Главный герой — это он. Мой товарищ. Я списал с него всё: привычку щуриться, когда он не согласен, его дурацкие шутки, которые смешили только нас двоих.

В тексте он живой. Он дышит, спорит, боится и идет вперед. Но есть одна деталь, которая не дает мне покоя. Я назвал его другим именем.

Казалось бы, зачем? Ведь это лучший способ увековечить память. Напиши: «Это был Сашка / Лёшка / Дима». Пусть читатель знает. Пусть имя его звучит. Но каждый раз, когда курсор замирал на строчке с именем героя, пальцы сами собой набирали другое сочетание букв. Я стирал, писал настоящее, смотрел на него… и снова стирал.

Откуда это стеснение? Почему я, писатель, чья работа — вскрывать правду, вдруг испугался простой документальности?

Я долго думал об этом, глядя на мигающий курсор, и, кажется, нашел ответ. Это не стеснение. Это страх перед ответственностью и странное чувство сакральности.

Во-первых, литература — это всегда искажение. Как бы точно я ни описывал события, как бы скрупулезно ни передавал диалоги, герой на бумаге — это уже не он. Это мой взгляд на него. Это проекция. Присвоить этому литературному фантому, этому гомункулу, созданному из слов, настоящее имя погибшего друга — значит заявить: «Вот таким он был на самом деле».

А имею ли я на это право? Ведь он был сложнее, глубже, противоречивее любого моего текста. Назвать персонажа его именем — значит упростить живого человека до функции в сюжете. Мне кажется, в этом есть какое-то предательство. Словно я краду его личность, чтобы заткнуть дыры в своей драматургии.

Во-вторых, это вопрос защиты. Когда рассказ выйдет в свет, он станет объектом критики. Читатели могут сказать: «Герой поступил глупо», или «Он картонный», или «Таких людей не бывает». Если у героя будет вымышленное имя, я приму удар на себя. Это я плохо написал, это мой персонаж.

Но если там будет стоять его подлинное имя… Любое неосторожное слово читателя, любой циничный разбор критика будет бить не по тексту, а по его памяти. Я не хочу, чтобы чужие люди полоскали его имя, обсуждая сюжетные ходы. Я хочу спрятать его за псевдонимом, как в окопе, чтобы пули критики летели в вымышленного «Виктора», а не в моего реального друга.

И, наконец, есть что-то мистическое в именах. Имя принадлежит ему. Его маме, его вдове, гранитной плите на кладбище. Оно принадлежит реальности. Забирая его в пространство вымысла, я словно пытаюсь переписать судьбу, поиграть в бога. Но я не бог, я всего лишь рассказчик.

В моем рассказе герой носит другое имя. Но те, кто знал нас, узнают его по жестам, по интонации, по той самой улыбке. А для остальных это будет просто честная история о хорошем человеке.

Может быть, так и надо. Оставить ему его имя, чтобы оно осталось чистым и неприкосновенным. А в тексте оставить его душу. Без этикетки, но живую.

Спи спокойно, друг. Я написал о тебе правду, даже если это всё фантастика.