Поздняя античность. Ираклиды. Ираклий Младший, второе начало.

Жители Константинополя умолили Ираклия остаться.

То, что обычно было показухой и фарсом с луковыми, как в «Борисе Годунове» Пушкина, слезами, случилось на самом деле. Город казался обречён, империя казалась обречена, и даже Карфаген казался ненадёжным пристанищем (кое-какие современные историки уверяют, что персы, якобы, занимали и Карфаген, но подтверждений этому, в общем-то, нет. В отличие от Египта, никаких археологических следов их присутствия в Африке не выявлено.)

Вот тогда Ираклий оглянулся, и начал искать хоть какой-то умной головы рядом и хоть какой-то поддержки.

Прежде всего, конечно, оглянулся на собственную семью.

И кого он увидел?
Младшего брата, Феодора с женой, чьего имени мы не знаем, и мелким пока сыном Феодором-Григорием.
Сестру Марию с мужем Евтропием и детьми, Мартиной (лет 16-ти) и Стефаном (ещё мелким).
Кузен Никита оказался хорош как генерал повстанческой армии, зато персов в Сирии не удержал, и на тот момент отступил в Египет (который скоро потеряет тоже). Никита тоже был женат, и детей мы у него видим либо двоих, либо троих - Григория и Григорию, точно, и, возможно, Нику (хотя иные историки в наличии Ники сомневаются, и я в целом разделяю их мнение). Кстати, имена означают, что Никита не первый сын своего отца (возможно, старший умер в детстве), но наследовал «линию Григория».

Вот и всё.

Феодор оказался, в итоге, неплохим командиром в составе армии с хорошим командующим. Ираклий его уже неплохо знал по первым боям с персами.

Никита был, при всех его плюсах и недостатках, на своём месте и держал свой фронт.

В общем, Ираклий в итоге нашёл нужного советчика, точней советчицу. Его племянница (вероятно, сводная) - оказалась большой умницей и мало того, что вдохновила Ираклия та то, чтобы он продолжал жить и сражаться, так ещё и подала гениальную для своего времени идею: если Хосров вёл войну в качестве мести за убийство Фокой своего названного отца, императора Маврикия, то его собственные гонения на православных христиан позволяли провозгласить войну с персами - войной за веру.

Концепция священной войны была известна грекам, но хорошо забыта - даже не из-за христианства, а из-за того, что римляне, даже во времена Республики, когда отличались склонностью завоёвывать любых соседей, считали, что война, к которой будут благоволить боги, должна быть не «священной», а «справедливой». Неудивительно для таких законников. Ну а профессиональный юрист всегда отыщет в поведении чужаков нужный повод, верно?

Потом пришло христианство с осуждением войн вообще, и разве только Блаженный Августин допускал, опять же, что справедливая война может быть христианам дозволительна.

Зато старые добрые эллинские язычники временами устраивали войну за веру и безжалостно уничтожали святотатцев. Ну и Ветхий Завет туда же - уж там со священными войнами всё было лучше чем хорошо. «Смерть без пощады и гибель всем врагам!» Своим же благоволение Господне, Земля Обетованная в сей жизни, и Рай на небе. Судя по последующей пропаганде, Мартина была знакома как с эллинской историей, так и со Святым Писанием. Больше того, она была знакома и с опытом армян в войнах с персами - вспомним, что Ираклий Старший давил там восстание.

Вот тут я позволю себе применить восточноримский жанр «»вопросоответов».

- Почему было восстание? Потому, что армяне не были рады присоединению к Империи.

- Почему не были рады? Потому, что считали римлян козлами.

- Почему армяне считали римлян козлами? Потому, что некоторое время назад римляне, до того поддерживавшие армян в войнах с персами, не поддержали армян, когда те решили с персами повоевать. А один на один получилась не война, а мученичество.

- Почему римляне так поступили? Потому, что у них лангобарды забирали Италию, славяне Балканы, в Африке берберы играли в самостоятельность, а в Сирии и Египте религиозные споры больше напоминали добротную гражданскую войну, а ещё у империи была пустая казна и император с ума сошёл.

- Почему же тогда армяне всё равно восстали? Потому, что персы их ужасно обложили данью и вообще хотели превратить в свою провинцию. А ещё потому, что свои беды армяне принимали близко к сердцу и они им казались огромными, а беды еретиков-римлян - нет.

- Почему вся эта история оказалась полезной империи, Ираклию и Мартине (и, не исключено, что позже - аукнулась так, что лучше бы не оказалась полезной)? Потому, что армяне, понимая безнадёжность своего положения, бились с персами насмерть и утешали друг друга тем, что станут мучениками за веру и пойдут в Рай.

Людей, которые ещё верили в победу, в Империи осталось мало.

Людей, которые были готовы биться за свою веру до смерти - немного, но достаточно.

Ираклий смог набрать около двадцати тысяч человек.

Он тренировал их - долго, старательно, он вооружил их как лучшую кавалерию и лучшую пехоту - но даже кавалерия в его армии была ездящей. Он не пожалел для армии ничего - и, что важней, ничего не пожалела Церковь.

Случился тот редкий случай, когда Церковь сама переливала колокола - не на пушки, а на монеты, чтобы оплачивать жалованье солдат и ремесленников-оружейников.

Сам Ираклий принял второе важное решение - новую кампанию он собирался вести не как богатырь и даже не как римский генерал, а как тот, кем его воспитали и на кого его выучили.

Глава спецслужбы и воин-пограничник.

Перед тем, как выступить в поход, Ираклий женился на Мартине.

Здесь я должен вспомнить о той самой «тени» - о том, что Мартина могла быть ему  племянницей не кровной, а сводной, и в таком случае Ираклий нарушал закон человеческий, но не божественный.

А вот к последнему, запрещавшему браки до четвёртой степени родства и свойства, Ираклий отнёсся именно как римский император. Вспомнил, что стоит выше закона - и решение продавил.

«А то уеду, и воюйте с персами сами».

Мартину и Ираклия повенчал патриарх, после чего август короновал свою племянницу и жену как соправительницу.

В качестве свадебного путешествия их ждал поход - Мартина отправилась с мужем. В Константинополе Ираклий оставил детей от первого брака - чуть ли не в качестве заложников и гарантии, что он не сбежит, а будет, и правда, воевать с персами.

Теперь начиналась не сказка и не роман.

Начинался миф.