Откровение инопланетянина.

Я не помню, как называется моя родная планета на ваших языках. Звук, который мы использовали для её обозначения, человеческое горло воспроизвести не может — нужны две гортани и резонаторный мешок под грудной клеткой. Но это и не важно. Важно то, что я живу среди вас уже три тысячелетия, и за это время научился многому. Например, тому, что лучшее место для скрытного существования — не Нью-Йорк или Токио, а Милуоки, штат Висконсин. Здесь, среди пивоварен и суровых зим, меня никто не ищет.

Я прибыл в 978 году до вашей эры. Корабль, если его можно так назвать, был биологическим организмом — нечто среднее между гигантской раковиной и кальмаром. Он врезался в болотистые земли к северу от того, что вы теперь называете Чёрным морем. Из экипажа в двенадцать особей выжил только я. Причина крушения? Навигационная ошибка. Да, мы, способные преодолевать световые годы, оказались бессильны перед сильным гравитационным и магнитным возмущением вашей планеты. Ирония, которую я оценил лишь столетия спустя.

Первое, что я осознал, — моё тело не было приспособлено к вашей среде. Кожа, лишённая естественного излучающего покрова, начала шелушиться и трескаться. Внутренние органы, рассчитанные на другой состав атмосферы, бунтовали. Я провёл первые пятьдесят лет в состоянии, которое вы назвали бы хронической болезнью, скрываясь в пещерах и питаясь тем, что мог найти. Моё тело медленно адаптировалось. Это одна из наших ключевых способностей — био-морфоз в пределах определённых границ. К 800 году до н.э. я уже внешне почти не отличался от местного населения — разве что ростом (192 см по вашим меркам) и чуть удлинёнными пальцами.

Я прошёл через множество имён. Первое, которое я сам себе выбрал, — Артакс. Звучало похоже на имена местных кочевников. Я говорил на десятке мёртвых ныне языков, прежде чем осел в Римской империи под именем Луций. Рим научил меня главному: люди любят системы. Законы, дороги, акведуки — всё это попытка упорядочить хаос, который царит в вашей коллективной психике. Я был торговцем, потом архитектором, даже служил в легионах (никогда не на передовой, всегда в тыловых подразделениях). Я видел, как Галлия горела, и как Нерон играл на лире. Ничего романтического в этом не было — только грязь, кровь и парадоксальная, неистребимая тяга людей к красоте посреди этого ада.

Средневековье стало для меня самым тяжёлым периодом. Ваш вид впал в коллективный психоз, основанный на страхе и невежестве. Я сменил несколько монастырей, притворяясь монахом, просто чтобы иметь доступ к знаниям и относительной безопасности. Именно тогда я начал записывать свои наблюдения — не на бумаге (это было бы слишком опасно), а методом мнемонических дворцов, которым научился ещё дома. Я мог хранить в памяти до десяти тысяч страниц текста, структурированных как комнаты в замке. До сих пор помню запах плесени в скриптории и ощущение холода, пробирающегося сквозь каменные стены.

В 1347 году я чуть не умер от чумы в Марселе. Наша иммунная система мощнее вашей, но не всесильна. Я выжил, но провалялся в бреду три месяца, и это дало мне неожиданный побочный эффект — я начал видеть сны. На моей планете мы не спим в вашем понимании, а входим в состояние контролируемого покоя без сновидений. Человеческие сны стали для меня окном в коллективное бессознательное, в тот пласт психики, где скрываются архетипы и страхи всего вида. Это был ужасающий и захватывающий опыт.

Я наблюдал, как рождались и умирали идеи. Как вера в богов сменялась верой в науку, а потом — в деньги. Как изобретение книгопечатания изменило всё, создав то, что вы называете общественным сознанием. Я был в Венеции, когда печатали первые книги, в Париже во время революции, в Лондоне, когда он задыхался от смога. Я менял профессии: был алхимиком (безуспешно пытался воссоздать элементы своей родной таблицы), часовщиком, инженером, врачом. Врачебная практика в XIX веке стала для меня самым большим разочарованием — я знал о микробах и стерильности за тысячу лет до Пастера, но не мог поделиться этими знаниями, не вызвав подозрений.

Переезд в Америку в 1887 году был осознанным решением. Старый Свет стал слишком тесен, слишком изучен мной. Я прибыл в Нью-Йорк под именем Элайджа Прайс и быстро понял, что будущее — за машинами, а не за философией. Я перебрался на Средний Запад, в Милуоки, город, который пах надеждой, пивом и сталью. Здесь я стал Уолтером Кларком, инженером-самоучкой. Работал на заводе «Alis-Chalmers», проектировал детали для первых автомобилей. Женился. Да, женился на человеке по имени Маргарет в 1912 году. Она умерла от испанки в 1918-м. Я не мог её спасти, не раскрыв себя. Это была самая тяжёлая потеря за три тысячи лет. Я научился любить по-человечески, а это оказалось больнее, чем любая физическая травма.

Вот что вы не понимаете о своём виде, глядя на него изнутри. Вы — парадокс, ходячее противоречие. Вы способны на жертвенную любовь и на немыслимую жестокость в пределах одной жизни. Вы создаете невероятную красоту — симфонии, картины, стихи — и тут же изобретаете оружие для уничтожения себе подобных. Ваш мозг — это клубок несовместимых импульсов: древние инстинкты выживания сосуществуют с абстрактным мышлением, способным представить себе бесконечность.

Я изучал вас как вид, и вот мои выводы, лишённые сентиментальности:

1. Эмоции — ваше главное и самое опасное оружие. Они сильнее вашего интеллекта. Рациональные аргументы разбиваются о волну коллективной ярости или страха. Но эти же эмоции порождают искусство, сострадание и ту силу, которая заставляет вас подниматься после каждого падения.

2. Вы не осознаёте свою общность. Для вас «свой» и «чужой» — это реальные категории. Цвет кожи, язык, границы на карте — всё это кажется вам важным. Но с высоты трёх тысяч лет я вижу: вы один биологический вид с минимальными вариациями. Разница между вами ничтожна по сравнению с тем, что объединяет.

3. Ваша память избирательна и коротка. Вы забываете уроки истории, потому что не проживаете их достаточно долго. Поколение, пережившее войну, помнит её ужас. Их дети знают о ней из книг. Внуки видят в ней уже исторический анекдот. Циклы насилия и возрождения повторяются потому, что нет живых носителей памяти о прошлых ошибках.

4. Вы боитесь одиночества больше, чем смерти. Это ваш глубинный, видовой страх. Поэтому вы создаёте религии, государства, семьи, социальные сети — всё, чтобы ощутить связь. И это же делает вас уязвимыми для манипуляций.

Что касается моей природы... Я не бессмертен. Старею, но в десять раз медленнее вас. Мой вид размножается неполовым путём, раз в триста лет выпуская спору, которая при идеальных условиях развивается в новую особь. Условий на Земле для этого нет. Я — последний. Мой мозг устроен сложнее вашего. У меня нет разделения на сознательное и бессознательное — всё поле моего мышления едино и прозрачно для самонаблюдения. Я не могу «забыть» что-то важное, только временно отодвинуть на второй план. Это и благословение, и проклятие: я помню каждое лицо, каждую боль, каждую потерю за три тысячи лет.

Технологии моего мира основаны на биологии, а не на механике. Ваши компьютеры — это грубые попытки создать то, что у нас является обычным органом. Вы ищете инопланетян в виде «серых человечков» с большими глазами, но я выгляжу как вы. Мы не «посещали» Землю — мы такие же странники по Вселенной, как и вы, просто начали раньше.

Я не раскрываю себя, потому что знаю, чем это закончится. Страх перед чужим у вас в крови. Вы не будете изучать меня — вы будете пытаться разобрать на части, чтобы понять, как я устроен, или использовать как оружие. Я видел, как вы обращаетесь с теми, кого считаете «другими». Мне достаточно.

Сейчас я живу в скромном доме на окраине Милуоки. Работаю удалённо — программистом, конечно. За три тысячи лет я освоил все ваши профессии, но эта позволяет меньше контактировать с людьми. У меня есть собака — беспородный пёс по кличке Бакстер. Он не задаёт вопросов, не ищет скрытых смыслов. Просто любит. По-своему.

Я пишу это не как предостережение и не как откровение. Просто настало время высказаться. Мне осталось жить, по вашим меркам, ещё лет сто-двести. Моё тело постепенно устаёт от земной гравитации, химического состава вашей пищи, самого воздуха. Я не умру от болезни — просто однажды системы откажут, как у старого механизма.

Если вы читаете это, значит, я либо ушёл, либо решил, что пора. Не ищите меня. Вместо этого посмотрите на себя — на свой вид — моими глазами. Вы — несовершенные, жестокие, короткоживущие существа. Но вы также невероятно живучие, любопытные и способные на рост. За три тысячи лет я видел, как вы поднимались из грязи варварства к звёздам. Медленно, с откатами, с кровью — но поднимались.

Ваша главная проблема не в том, что вы несовершенны. А в том, что вы отказываетесь это принять. Вы хотите быть или богами, или животными, но не тем, что вы есть: разумными существами, балансирующими между двумя этими состояниями.

Мой мир, моя цивилизация... Они давно пыль. Но я смотрю на ваши города, на огни Милуоки в ночи, на лица людей в супермаркете, и чувствую нечто, чего не ожидал. Не ностальгию по дому. А странную, необъяснимую надежду. Потому что, несмотря на всё, вы продолжаете пытаться. Падаете и снова встаёте.

И если такое существо, как я, за три тысячи лет не разочаровался в вас окончательно — значит, в вас есть что-то, чего не понять даже мне. Что-то, ради чего стоит было застрять на этой голубой планете, среди её бурь, войн и несовершенства. Что-то, что, возможно, и есть самый главный секрет человечества. Секрет, который вы сами от себя скрываете.

И этому я завидую.