Субботний отрывок

Мой традиционный вклад в субботний флэшмоб Марики Вайд. Следуя своей традиции, несу самое свежее -- труд последних дней января.

Так что от британца Моника в ужасе отпрянула – и, подхватив детей, устремилась прочь с поляны, под полог деревьев. Где-то там, в глубине рощи, пряталась от жары Фула – привычная, заботливая, безопасная...

– Эра Моника!.. – раздалось вдруг за ее спиной.

Непроизвольно Моника обернулась. И обомлела.

Медленно, пошатываясь, не обращая внимания на попадавшиеся на пути куртинки жгучей крапивы, к ней приближалась Этайн.

Господи, в каком же виде она была! Только сейчас Моника разглядела, во что превратилось еще недавно новенькое платье благородной чужестранки. Теперь его подол ниже колен был изодран в лохмотья, да и рукава выглядели немногим лучше. Бесстыдно оголенные руки и лодыжки Этайн были испещрены царапинами, некоторые из них кровоточили.

Пожалуй, даже самые опустившиеся из обитательниц «веселого квартала», пытавшихся иногда пробраться в попину, не выглядели столь ужасно и столь непристойно. Подобное позволяла себе разве что полусумасшедшая нищенка Сабина, из года в год выпрашивавшая подаяние у паперти ликсусской «куберовской» церкви. В довершение этого сходства, взгляд Этайн и в самом деле казался не вполне осмысленным – хотя всё-таки и не безумным.

– Ну-ка назад! – шепнула Моника сыновьям. – Быстро!

Вопреки обыкновению, дети не послушались. Вул обиженно хныкнул, Рруз молча покачал головой. Тогда Моника просто шагнула вперед, закрыв их спиной.

– Эра Моника... – снова позвала Этайн.

Нет, опасной она определенно не выглядела. Если что и читалось в ее широко распахнутых неправдоподобно больших глазах, то не угроза, а боль и отчаяние. Это было странно и даже нелепо: ведь только что она была счастливой и умиротворенной, а ничего с того времени вроде бы не изменилось!

Мгновение Моника пребывала в полном замешательстве. Затем безотчетно показала Этайн на ее голое, совершенно не прикрытое тканью колено. «Ну вот зачем я лезу не в свое дело, – тут же спохватившись, подумала она с досадой. – Еще рассержу ее, чего доброго!»

Но Этайн не рассердилась. Ойкнув, она торопливо скомкала подол, тщетно пытаясь прикрыть прореху. А затем, жалобно посмотрев на Монику, сбивчиво заговорила:

– Не бойся меня, эра Моника, – я бы не причинила им никакого зла, правда-правда... Но все-таки мне их не отдавай... А слугу моего, – внезапно полиловев, Этайн показала на рыжего британца, – не слушай! Я его ни о чем таком не просила!

– Да я и не боюсь, и не слушаю... – растерянно пробормотала Моника в ответ первое пришедшее на ум.

Этайн вздохнула, отрешенно кивнула. А потом вдруг улыбнулась.

– Ну и правильно. А то если все глупости слушать...

Не задумываясь, Моника покладисто поддакнула. И в тот же миг ужаснулась своей неосторожности. Ну нельзя же так бездумно соглашаться со всем, что говорят владетельные особы! Те-то могут ждать в ответ совсем другого! Правда, тут же она сообразила: должно быть, племянница базилиссы говорила все-таки не о себе, а о рыжем британце.

Так что на всякий случай Моника поспешно уточнила:

– Ну да, великолепная, не слушаю я его.

– Меня тоже не слушай, – вздохнула Этайн. – А то я, чего доброго, и тебя на совет позову.

Нет, с головой у чужестранки все-таки определенно было неладно. Ну что это еще за совет такой, на котором нашлось бы место для трактирщицы!

– Что ты! – Моника испуганно попятилась.

И тут на лице Этайн появилось выражение глубокой задумчивости.

– А это ведь мысль... – тихо произнесла она. И вдруг оживилась: – Послушай, эра Моника... Ты ведь в доме Исула живешь, так? Значит, должна много знать о «колёсной вере»...

Тут сердце у Моники и вовсе упало. Не хватало еще, чтобы безумная девица вовлекла ее в какие-нибудь опасные сумасбродства! Так недолго и детей сиротами оставить!

– Ты лучше Фулу позови, – испуганно проговорила она. – Фула в таких делах уж точно больше моего смыслит. Я-то от этой веры всегда в стороне держалась.

Конечно, Моника тотчас же спохватилась. Не дело было подводить старую гречанку, давно сделавшуюся почти что членом ее семьи! Но, увы, исправить она уже ничего не могла.

А Этайн к совету и в самом деле прислушалась: уши свои фенечьи навострила, шею вытянула, медные брови сдвинула.

– Фула?.. – протянула она задумчиво. – А ведь и верно!

Мысленно Моника схватилась за голову. Но вслух так ничего и не сказала.

 

* * *

 

То, что с ней происходит неладное, Танька, в общем-то, понимала. Но поделать с собой, увы, ничего не могла. «Почему я такая? – вертелся в ее голове горький, мучительный вопрос. – И вообще кто я – разумное создание или зверь, живущий одними лишь страстями?» Эта терзавшая ее боль требовала какого-то выхода, какого-то отвлечения. Не на размышления о чем-то другом – это и не помогало, и вообще не очень получалось – а на действия. И за новость о выходке Родри, в самом деле дикой и опасной, Танька бессознательно ухватилась как за спасительную соломинку. Тогда-то из глубин ее памяти, из историй, сочиненных Профессором – университетским мэтром, жившим когда-то давным-давно в другом, бесконечно далеком от нее мире, – и всплыла идея Светлого Совета. А всплыв – тут же завладела ее воображением. «Мы вместе, конечно же, что-нибудь придумаем, – убеждала себя Танька, борясь с не отпускавшими ее тяжелыми мыслями. – И если не остановим «колёсников» совсем, то обезопасим от них хотя бы этот город!»

Скорее всего, будь Танька в состоянии по-настоящему обдумать эту идею – она бы ее отбросила как красивую, но несбыточную мечту. Ну не было рядом с ней ни мудрых опытных политиков, ни стратегов, умеющих выстраивать планы, просчитывая всё на много шагов вперед. Вот только для того, чтобы сосредоточиться на размышлениях, у Таньки не нашлось сейчас ни терпения, ни сил. «В конце концов, Христос вообще собрал себе команду из рыбаков да мытарей – и ничего, справились!» – быстро придумала она себе оправдание.