Подранки...

Поутру на подранков небольшой отряд вышел даже не по следам, а на слух, срезав в чаще изрядную часть пути. Выйдя на стук топора к небольшому ельнику, охотники застали шатающегося от ветра Воимира, обрубавшего двуручной секирой лапы на деревьях. В зубах, чтобы не прикусить от боли язык, парень зажал изгрызенный сучок, левая рука была подвязана к шее на кожаном ремне, чтобы меньше тревожила. 

Ведьмак был весь измазан в крови и густой застывшей слизи, напоминавшей то ли рыбий клей, то ли сосновую живицу. Увидев охотников, обрадовался, оскалился усталой улыбкой, тяжко оперся на секиру:

– Ко времени вы явились, братцы! Земля здесь стылая, боюсь, застудится Балуй... А у меня видно рука сломана, и сил после вчерашнего не достает даже лапника нарубить... Тут совсем недалече, нам коня подраненного на подушку из веток надо перетащить...

– Мы все сделаем, не тревожься, мастер-ведьмак. – Успокоил парня Лесьяр Хмарь, переглянувшись с потерявшими от удивления дар речи охотниками. – А вот тебя городской ведунье показать срочно надо, выглядишь неважно. Молчана-то нашёл?

– Отбил тело, как и обещал... Будет нашему Костру костёр... И обидчика его наказал...

Чтобы беспокойный подранок, ворочаясь во сне, не тревожил сломанную руку, ежечасно просыпаясь от боли, Воимира спеленали, как младенца, и лежал на лавке ворожец, словно скованный, глядя иссеченным лицом в потолок, под которым были развешаны на сушку пучки лесных разнотравий, отчего казалось, что он сложен из душистого, разноцветного сена. Рваные раны от паучьих лап затягивались тяжело, к ведунье охотники добрались поздно, и парня пару дней яростно крутила лихоманка, выпивая по капле недюжинное здоровье.

Отлёживался ворожец в тереме у матушки Ружаны, выхаживала Воимира Стеша, и нередко, обессилев от волшбы, она опускалась рядом со спящим, закрывала лицо руками и роняла горячие слезы, уж больно страшен был вид милого сердцу ведьмака, – лицо, шея и грудь отбиты в один чернющий синяк, который, словно большие язвы, покрывали рваные раны от паучьих лап. 

Силы понемногу возвращались к Воимиру, но в редкие мгновенья просветления на душу падала потаскуха-тоска, крепко корил себя парень за гордыню, глупость и неосторожность. Над северным городищем ударил и раскатился по округе гром, стены терема задрожали, сон и морок разом соскочил. Воимир встряхнулся, приоткрыл глаза и прислушался к мышиной возне у изголовья лавки. 

– Оклемался, сердешный! – Застенчиво прошептал тоненький голосочек Шаи.

– Жениться тебе пора, хозяин. – Сварливо проворчала коловерша Соня. – Чё-та ты день ото дня со своим ремеслом на лицо краше не становишься, ведьмак. Так, глядишь, и все девки от тебя разбегутся.

С трудом повернув голову, даже через кольчугу укус паука в шею не прошёл бесследно, парень заметил присевших на краюшек стола ушастых дворовых помощниц, которые отфыркивались от терпких запахов травяных настоек и умильно поглядывали на корчажку с липовым мёдом, мурлыкая нежно и вкрадчиво, словно маленькие чёрные котята. Ворожея тут же почуяла, что подранок не спит и тихо подошла к застеленной лавке. Пахло от красавицы разнотравьем и полевыми цветами.

– Поставь в тёмный угол миску мёда, а то коловерши слюною изойдут. – С трудом разлепил потрескавшиеся губы парень. Стеша удивленно изогнула брови, домового и коловерш она видеть не могла, богами не отмерено, но просьбу ворожеца исполнила, щедро наполнив миску по края. 

На дворе ярко полыхнула молния, снова ударил раскатами гром, ярился в преддверии зимы грозный Перун. По крыше зачастил крупными каплями дождь, а на сердце Воимира было неспокойно и сумеречно, вспомнился оставленный в лесу израненный Балуй, стало совестно.

– Стеша, сделай милость, кликни сюда городского посадника или сотника, хочу до той поляны добраться, своего коня проведать. Мне бы лошадку какую-нибудь под седлом поспокойнее. 

– Не велено! – Поджала губы ворожея, лицо которой стало строго и печально. – Матушка Ружана наказала отлежаться несколько дней, иначе сломанная кость неправильно срастётся. Да и тяжко тебе будет, много силы с кровью вытекло. 

 Воимир сердито нахмурился:

– За заботу и исцеление тебя искренне благодарю, но ежели посадника сейчас не позовёшь, я ей-ей пешком пойду, красавица!

Вспыхнула ворожея, сверкнула зелёными глазами, накинула на голову платок, натянула сапожки, рывком распахнула дверь в сенях, и кинулась в дождь, напустив в терем сырости и запахов мокрого леса...

После полудня улеглась бушевавшая гроза, перестал хлестать ливень, от укрытых туманом гор дул пронзительный ветер, слегка подмораживало. Десяток верст до злосчастной поляны небольшой отряд ехал по стылой дороге не торопясь, каждый шаг смирного мерина из конюшни посадника отдавался ворожецу тупой болью, но и пешком не пойдёшь, – слишком слаб ещё парень. 

Небо все так же было хмуро и тускло, в прозрачной воде больших луж, попадающихся в пути, плавала хвоя, вдоль тропы тянулась сизая дымка тумана, а порывистый ветер со скрипом раскачивал вековой ельник. Вечерело.

Свернули с тропы возле добротно сбитой из колотых досок волокуши, крытой соломой и бычьими шкурами, на которой собрались вытаскивать из леса подраненного коня, оставив за спиной сивого тяжеловоза с сонным конюхом, заскучавших на пару в сыром лесу в ожидании работы. Над большой поляной стелилась мгла, земля ещё парили тёплыми утренними дождями. 

Балуй почуял Воимира задолго до его прихода, приподнял голову и призывно, протяжно заржал, жалуясь на свои раны и злую немощь. Не обращая внимания на набухшую кровью повязку, ворожец приобнял коня, нашептал что-то в чуткие уши, и Балуй, чувствуя крепкую руку хозяина, всё же поддался, – поднялся на ноги через силу, от боли ржал тихо и покорно. 

Жеребец постоял, неуверенно сделал шаг, другой, качнулся, чуть не свалив ведьмака, но устояв, сделал еще робкий шаг. Воимир положил ему правую руку на гриву, успокаивающе поглаживая, подпёр коня с левого бока, так они и шли к волокуше вместе, – молча и пошатываясь от слабости.

– Эх, калеки! – Смахнул с глаза слезу Агний-конюший...

Ворожец. Оживший бестиарий  https://author.today/work/490454