Бессмертный бармен

Посвящается Ольге Радомской и Марселю Абдулину.

За витриной яркой манекен-девица
дерзко показывает жирный кукиш:
поздно, батюшка, ерепениться —
В 22:00 алкоголя нигде не купишь.

— Привет. Нелегко здесь, как кукла, стоять-то…
Может быть, выйдешь? Было бы мило
просто пошляться по Мойке… Проклятье.
Сердце, зараза, опять прихватило.

Господи, напои раба Твоего, Михаила.

Хм. Тут через квартал есть бар.
Я видел вывеску.
Работают круглосуточно.

— Ну всё. Мне пора. До свиданья, красавица.
Береги свои нетленные мощи.
Так, между нами: всем нам скоро задница.
Тебе-то, пожалуй, будет попроще.

Ночь как кошка со мной играет…
Улица узкая. Бреду вдоль канала.
Фонарь облезлый нервно моргает.
Аптека. Вывеска. Вонь из подвала.

Что-то такое уже бывало…

А бар вроде ничего.
Море выпивки. Глаза разбегаются.
Надпись на стене:
Wer die Wahl hat, hat die Qual.

Тихий джаз. Полумрак. Аромат кальяна.
Я сажусь без раздумий за барную стойку.
Бармен молча протирает стаканы.
Вечный вопрос: что бы выпить и сколько?

— У меня от трезвости чувство апатии.
Мне бы микстурку для борьбы со стрессом —
хочу присосаться… как ребёнок к матери.
Он взглянул на меня с большим интересом.

Плевать. Я привык слыть юродивым и балбесом.

Тишина между нами.
Бармен пожимает плечами, берёт с полки водку и ставит передо мной.
За спиной звенит стекло: кто-то чокается. У них всё просто.

— Это похоже на дурацкую байку.
Как будто я пропил всю душу к чёрту.
Зачем каждый раз как тюремную пайку
водяру мне суют по дефолту?

Так имей же совесть и чувство меры.
Как любой человек, сознательно пьющий,
я люблю копаться в вопросах веры,
и молюсь, бывает, на сон грядущий.

Я не водкой крещён, а водой холоднущей.

Бармен убирает водку обратно.
Какое-то время он смотрит на меня задумчиво.
Затем достаёт бокал и бутылку коньяка.

— Вот это, дружище, другое дело.
Такое не станешь пить как попало.
Коньяк — это праздник души и тела.
Музыка вкуса в оправе бокала.

Но коньяк смакуют в уютном кресле
в домашних тапочках и халате.
А у меня душа не на месте,
и нервы уже ни к чёрту. И кстати,

много не наконьячишься при моей зарплате.

Бармен кивает, будто ждал именно этого.
Убирает коньяк.
Достаёт узкую бутылку с мутным стеклом.
Зелёный отблеск.
Он ничего не говорит. Всё понятно и так.

— Я слышал про тёмную власть абсента…
Может, последовать — прям с порога
в порядке творческого эксперимента —
примеру спятившего Ван Гога?

К чему молиться, блюсти ритуалы,
поститься в келье до изнурения —
хакни мистические порталы,
тупо нажравшись до помутнения.

Спасибо, я пас. Нет сейчас настроения.

Бармен молча убирает абсент.
Не спешит.

Подходит к раковине.
Долго моет руки — тщательно, как перед делом, где нельзя ошибиться.
Вытирает их чистым полотенцем.

Потом лезет под стойку.
Достаёт бутылку без этикетки.
Тёмное стекло, потёртое горлышко.
Такую не выставляют на витрину.

— Это что? — спрашиваю я.
— Вино, — отвечает он после паузы.

Ставит бутылку между нами.
Как ставят не напиток, а предмет разговора.

— Откуда?
— Давно здесь.

Он смотрит не на меня.
Сквозь.

— Я жил в Иерусалиме.
Город тогда ещё пах хлебом,
а не бензином и потом.

Я видел как Он въехал в город на осле.
Толпа уже ждала Его.

Кричали:
— Осанна!

Кричали громко,
будто хотели перекричать собственный страх.

Кто-то сбоку усмехнулся и бросил:
— Блаженный.

И стало ещё шумнее.

А Он сказал тихо.
Не толпе.
Как будто себе:
— Блажен тот, кто пребывал до того, как родился.

Толпа не поняла.
И я не понял.

Тогда.

Бармен поднимает глаза;
в них отражается пламя лампы,
словно весь Иерусалим горит где-то за зрачком.

Я был виночерпием.
Мальчишкой без имени.
Разносил кувшины, слушал разговоры.

Я стоял при Каиафе.
Прислуживал за столом.
Ловил обрывки слов —
и думал: не моё дело.

Потом был ужин.
В Сионской горнице.

Я наливал им вино —
тёмное, густое,
на вкус как кровь и уксус.

Они сидели рядом —
Христос и Иуда.
Они были похожи как братья.
Один говорил о любви,
другой молчал и крошил хлеб.

Я подумал:
просто устали.

Потом одного распяли.
Другой ушёл в ночь.

С тех пор я наливаю.
Кому — неважно.
Всех одинаково жжёт.
Всех тянет исповедаться.
Всех я узнаю по глазам.

Ты не первый,
кто ищет ответ в вине.
И не последний,
кому оно покажется кровью.

Он наполняет бокал.
Вино мерцает, как рубиновая свеча.

— Пей.
Это то же самое.
Я храню его с той ночи.

И я пил так, как лишь пил однажды,
будучи мытарем в Иудее,
когда сгорал от духовной жажды,
бродя дорогами Галилеи.

И всё смешалось — неон, Голгофа;
огонь свечи — его отражение;
запах крови, земли и кофе…
Бармена глас разорвал видение:

— Сегодня выпивка за счёт заведения.