На Вербной улице
Автор: Ольга Максимко– Дима… – осторожно начала Дина, сидя напротив брата с маленьким Пашей на руках. – Давай поговорим.
На мизерной кухне едва умещалось все необходимое: плита, холодильник, две тумбы и четыре верхних ящика, оклеенных зеленой пленкой. У окна ютился небольшой обеденный стол с тремя табуретками, две из которых занимали сейчас брат и сестра. Дина плакала. Дима заметил, что глаза у нее припухли.
– Дин, все нормально, я тебе обещаю, – улыбнулся парень. – Женя – пацан нормальный. Просто… – Дима погрузил в рот ложку с супом и закончил, пережевывая, – по-двуому изя ыа.
– Нельзя по-другому… – повторила Дина. – Ну, может быть. Ты только… Закончи школу, Дим. Пожалуйста.
Глаза Дины стали влажными. Шмыгнув носом, она сквозь слезы улыбнулась сынишке и потрепала его пухленькие щёчки. Паша лепетал что-то, теребя цепочку с крестиком на Дининой шее и громко рассмеялся в ответ на ее ласки.
– Я видела набросок, – сказала сестра, смахивая слезинки тыльной стороной ладони. – Очень красиво.
– Да… – ответил Дима, выкладывая на тарелку кусочек манника. – Когда закончу, будет моя лучшая работа.
Дина, одной рукой прижимая к себе Пашу, залила кипятком чайные пакетики в двух кружках.
– Много уроков? – спросила она отпуская сына на пол.
– Не сказал бы, быстро справлюсь – и к тебе.
Все задания были связаны с ЕГЭ. По предметам, которые не сдавались, задавали символически. Дима быстро сделал уроки и, уверенный в правильности решений, отправился к Паше.
Малыш пах сливочными конфетами. Это был счастливый полуторагодовалый карапуз. Он обожал Диму, и сейчас встретил его широкой улыбкой во все шесть зубов.
Сделав уроки и уладив свои дела, Дима помогал сестре с малышом, чтобы она могла помыться и хотя бы немного отдохнуть. Хрупкая девятнадцатилетняя девушка содержала быт, воспитывала сына и была опекуном для своего семнадцатилетнего брата.
– Ну что, бутузик, – весело проговорил Дима. – Давай книжку читать.
Малыш обожал книжку о животных: коровка – «му-му», собачка – «гав-гав».
После был пальчиковый театр и домики из кубиков, которые Паша рушил с громким смехом.
Дина вышла из ванной без малого через час. Комнату наполнил аромат малинового скраба.
– Спасибо, Димка, – как обычно поблагодарила Дина, обнимая брата. – Давай дальше я.
Дима скрылся в своей комнате. Он ждал этого.
Запах мягкого грифеля, успокаивающая «музыка карандаша» и, конечно, Вика. Сегодня у него не было портретов на заказ, поэтому можно творить.
Набросок на мольберте за дверью изображал её – Вику Зубареву – ту, что не покидала Диминых мыслей. Высокая красавица с тяжелыми светлыми волосами, она будто существовала в другой реальности. Тонкая и утонченная. Взгляд её зеленых глаз с поволокой уже давно снился парню. Каждая деталь заставляла его тело трепетать. Она стригла ногти очень коротко, а выпуклые мягкие подушечки делали ее пальцы по-детски трогательными. Она собирала волосы в тугую косу или хвост, обнажая высокую шею и небольшие ушки. Она носила вельветовую юбку до колен, и выглядела в ней более притягательно, чем в мини.
Это не было влюбленностью или симпатией, хоть Дима и думал по-другому. Однажды появившись в классе, девушка стала его музой, и Дима любовался ею со стороны.
С наброском он работал уже давно. Слишком давно.
Он усердно наносил штрихи, выводил линии и изгибы тела, потом отходил на шаг и оценивал работу. Несколько раз приходилось безжалостно стирать весь результат. Не нравилась поза. Наклон головы. Волосы. Положение пальцев. В конечном счете недовольство сводилось к одному – в наброске не было души. Тогда Дима снова откладывал карандаш, мыл руки и засыпал. Он знал, что когда-то покорит эту вершину. Но пока восхождение осложнялось слабой подготовкой.
***
По пути к своему дому Женя думал о справедливости. Чем он хуже Новичка. Почему одним все, а другим…
Он пересек улицу Ленинского комсомола, проспект Дружбы и свернул у магазина «Уют» на Кирпичную. Здесь дорогу обступали ряды обветшалых пятиэтажек. Из верхних окон слышались крики и пьяные завывания. Ступив на улицу, где прошло все детство, Женя почувствовал себя спокойно. Он достал помятую пачку «Тройки» и закурил. Попыхивая дымом, дошел до подъезда, где бабуля в бледном платочке и застиранном халате мягчила землю в клумбе с гладиолусами.
– Привет, бабтань! – выкрикнул парень и хитро захихикал, застав старушку врасплох.
– Ах ты, злыдень! – прошамкала старушка, махнув маленькой тяпочкой. – Испугал.
Женя задержался у подъезда, докуривая сигарету.
– Дались тебе эти цветы, – мягко проговорил он, зажимая сигарету зубами, – сосед Матвей нужду справляет здесь.
– Нехай справляет, – упрямилась бабушка. – земля все примет.
Она тяжело разогнулась и посмотрела на парня затуманенными старостью глазами.
– Лихо кругом какое, Женя, – она искоса глянула на окна первого этажа. – А цветы, они радость приносят. Они же как дети, как без них тошно.
– Ага, – согласился Женя. – Ну бывай, бабтань.
Бросив окурок, Женя растер его подошвой серого кроссовка и зашагал в подъезд. У двери квартиры на третьем этаже парень ощутил накатывающую волнами тревогу. Кричала и выла его мать. Женя аккуратно открыл дверь, и подъезд огласился воплями и отборным трехэтажным матом. Поморщившись, парень небрежно скинул обувь и проскользнул в свой угол.
Небольшая однушка пропахла перегаром и дешевым куревом. Деревянное окно было распахнуто настежь, но запах сгоревших макарон еще не выветрился – темно-серый дым витал под потолком. Старый просиженный диван Жени стоял в углу комнаты. Войдя, он бросил на него свой рюкзак и опустился следом. Рядом располагался диван, где спали родители. Напротив – маленький замызганный телевизор на облезлой тумбочке. Пол усеян окурками, крышками и полторашками. Женя достал телефон, желая отвлечься, но, покачав головой, отложил его и стал собирать бутылки.
Войдя на кухню с охапкой полторашек в руках, он увидел родителей. Собранные в куцый хвостик нечесаные волосы матери топорщились грязными петухами. Под глазами комки застарелой туши, искусанные в кровь губы опухли от слез. В дрожащей руке она держала сигарету и затягивалась, сотрясаясь всем телом. Она стояла у окна в своем цветастом халате на молнии из которого торчали ноги-спички, обутые в стоптанные дырявые тапки.
Мать, прислонившись к окну, выпускала дым в форточку. Отец сидел, прижавшись к краю грязной плиты. Короткими пальцами левой руки он водил по лысине на затылке, а пальцами правой сильно сдавливал сигарету.
– Женечка… – пьяно протянула мать, протягивая к сыну тощую руку.
– Что у вас опять? – спросил парень, бросая в ведро бутылки.
– Я жрать хочу, – подал голос отец. – А эта…
– Да рот закрой свой, клоп, – завизжала мать.
– Дура-а! – загромыхал отец. – Пасть закрой!
– А ну оба заткнулись! – выкрикнул Женя.
Мать сжалась у окна, глядя себе под ноги.
– Я сейчас все приготовлю, – спокойно сказал парень. – И будем ужинать. Только не орите.
Отец поднялся – он был на голову выше сына – и вышел из кухни. А мать следила за каждым жениным движением.
Парень выбросил в ведро черные макароны и вымыл сковородку. Начистил лук, натер морковь. Пока все обжаривалось, сварил макароны, открыл тушенку. Кухня напиталась ароматом шкворчащей поджарки.
– Какой ты молодец у меня, Женечка, – слабо проговорила мать, все так же стоя у окна. – И где ты всему научился…
– Жизнь научила, мам, – с улыбкой ответил парень. – Бать, пойдём есть! – крикнул он в проход.
Мать ела, стоя у окна. Женя – сидя у стены напротив отца, а отец снова прижался к теплой плите.
– Сынка, ну спасибо, – благодарил мужчина с набитым ртом, ритмично накалывая макароны на вилку. – Померли бы с голодухи без тебя.
Женя кивнул и грустно улыбнулся.
После еды он вымыл тарелки и собрал остатки мусора в комнате. Мать включила телевизор и почти сразу уснула, а отец, переговорив с кем-то по телефону, ушел из дома и не возвращался до глубокой ночи.
Женя наскоро сделал уроки и ещё долго смотрел по телевизору «Поле чудес», но мысли его были где-то далеко-далеко. Он думал о справедливости. Почему жизнь обошлась с ним так…