Мои письма останутся в черновиках, Мои чувства — лишь эхо в пустой тишине.
Автор: Любовь СемешкоЯ буду ждать тебя мучительно,
Я буду ждать тебя года... (К.Бальмонт)
Рассказ "Неотправленное письмо" написан в эпистолярном жанре. Наверное, есть здесь всё-таки влияние Цвейга ("Письмо незнакомки"), но не более. Здесь о другом...
Когда нас распределяли на преддипломную практику, меня, как лучшую студентку, направили в твою больницу. Ты сам выбирал себе практикантов. Прошло всего лишь четыре года, я мало изменилась, но ты не узнал меня… Скользнув невидящим взглядом по нашим сосредоточенным лицам, ты, равнодушно ткнув пальцем: «Вы, вы и вы», выбрал Мишу Матвеева, Соню Лантрат и меня. От осознания того, что месяц буду рядом с тобой, я чуть не упала в обморок. Господи, как же я тебя любила! Но уже не той давней детской любовью, а осознанной, почти страстной, безмолвной, и от этого еще более мучительной. Теперь я увидела твою работу изнутри: ты был превосходным хирургом, строгим заведующим отделением и любимцем женской части вверенной тебе хирургии. Твое нескромное обаяние чувствовала даже вечно ворчащая как на пациентов, так и на врачей Ангелина Павловна. Она, старейший сотрудник больницы, уж точно разбиралась во всех хитросплетениях профессиональной и личной жизни врачей и медсестер. Подводя итог обстоятельному и толковому инструктажу, Ангелина Павловна, без перехода, глядя на меня и Соню, добавила: «Девки, с главврачом не заигрывать! Он у нас еще тот ходок, но холостяк закоренелый».
Начались наши будни. Практика была интересной, мы старательно выполняли все, что от нас требовали. Наше прилежание подогревало то, что в отделении было несколько вакансий. Хотелось верить, что их могли предложить нам. Милый мой доктор, я изучила твои привычки, я наизусть знала все твои комплименты, которыми ты щедро одаривал каждую женщину, будь она из персонала или пациентка. Но я все равно убеждала себя, что твои взгляды, слова были только для меня. От этого любовь моя только крепчала, приобретала смысл.
Закончилась наша практика. Мы достойно ее прошли, и как признание нашего неокрепшего профессионализма, Ангелина Павловна смачно всех расцеловала и сказала, что дождется нас в этой больнице и в дальнейшем будет учить уму-разуму. Как же без нее. Оптимистична она, однако…
Видимо, каждодневные переживания не укрылись от моих полуграций, потому что и бабушка, и мама допытывались, что произошло, что я «какая-то не такая» вернулась с практики. В отсутствие мамы бабушка даже начала: «Девочка моя… В твоей жизни будут толпы желающих тебя ужалить. Так вот, эти люди ненавидят все, что их превосходит…» Я не дала ей закончить, понимая, что этот монолог найдет мою болевую точку и тогда я не выдержу. А в нашей семье я олицетворяла силу и волю. Бабушке достались мудрость и понимание, маме — доброта и смирение.
…Когда я первый раз потеряла сознание, посчитала, что сказывается переутомление: волновалась перед защитой диплома, подрабатывала в больнице, ухаживала за заболевшей бабушкой. Вот как-то все сразу на меня… Но при повторном обмороке поняла, что происходит что-то неважнецкое.
На правах почти дипломированного медика я в одиночку проходила обследование, сдавала всевозможные анализы. «Острый лейкоз, — резюмировала мой врач. — Мне очень жаль». И отвела глаза. После этих слов в ее кабинете стало так тихо, что было слышно, как в открытое окно течет июньский воздух. Как самая сильная в семье, я не могла рассказать обо всем маме и бабушке. На вопрос, почему так плохо выгляжу, почему без всяких диет худею, отвечала, что безумно влюблена. А чтобы не повторялись расспросы, убедила, что избранника увидят буквально на днях…
Через несколько дней я попала в больницу. Тогда и раскрылась для моих близких страшная в своей простоте правда — я умираю. Спрятавшись под одеялом, я чувствовала, как в каждую его складку падают осколки материнского гнева. Почему не рассказала? Ведь можно же было вовремя начать лечение, а не жить в ожидании очередного обморока? Ведь?! Бедные, наивные мои полуграции… Я хотела прожить с вами отпущенное мне время дома, а не в больничной палате, где даже воздух имеет свою бирку. Я обязательно к вам вернусь. Капелькой дождя, легким ветерком, хрупкой снежинкой. Или лучиком доброго солнца, согревающего ваше окно. Я вернусь, вы только не плачьте…
Ты так и не успел узнать меня. Узнаешь ли сейчас? Я рассказала о своей жизни, о любви к тебе — сильному, красивому и такому одинокому. Я не знаю другой любви. Я не знаю, какой она может быть, какой она должна быть. Я познала свою, единственную. Пусть была она неразделенной, мучительной, сжигающей. Милый, одно я знаю точно: так преданно, верно, по-настоящему тебя никто не будет любить…
Послесловие
Ангелина Павловна уверенными, привычными движениями нервно рисовала мокрой тряпкой причудливые узоры вокруг опустевшей кровати. Швабра в её руках всегда выполняла особый ритуал возле вакантных мест: пол здесь вымывался тщательнее, усерднее, мебель протиралась с каким-то остервенением, желанием стереть невидимую боль, залечить все царапины, надписи, трещины, накопленные годами. Выдвинув один из ящиков больничной тумбочки, она увидела письмо. «Тебе, никогда не знавшему меня», — прочитала она на конверте..
Весь рассказ можно прочитать