Увы, я женщина)

Я балдею, когда пишу романтические сцены, отдыхаю, рассказывая исторические сюжеты, мечтаю, фантазирую, в общем вы поняли.) Но сцены с насилием, кровавые жестокие битвы — мой нежный, женский мир переживает тяжело, а ведь они, порой необходимы.
Если будет минутка, точнее три, посоветуйте, чего сюда добавить, чтобы напустить побольше жути… 

…Марк ловким движением встряхнул сверток, и тяжелый, лоснящейся мех развернулся перед костром, отливая благородной рыжиной. В толпе прошелся одобрительный гул. Но Кузьмич лишь скривил рот.

— Шкура? — переспросил он, даже не глядя на трофей. — Та яка ж мени шкура, хлопци? Мени гроши потрибни. Срибло, золото. Нэма грошей — иди соби, поки ноги цили. А шкура… — он махнул рукой, будто избавляясь от назойливой мухи, — шкура не деньги. Ты бачив купцив? Нема купцив. Тильки рика, лис, та ми.

В толпе зашевелились. От ближайшего костра отделились несколько десятков людей. Сухопарый Самойло подошел ко мне. 

— А гребенёк? — сипло прошипел он, водя взглядом по моим волосам. — У девчонки-то был, я заметил, когда вы подходили. С блестками. Куда ж он подевался? В карман схоронила?

Прежде чем осознать глупость жеста, я инстинктивно потянулась к волосам. Гребень пропал. Сердце екнуло и замерло. Еремей... Где он? Я быстро огляделась: нашего проводника и след простыл! 

— Гребня нет, — протянула я.

— Гребня нема, — с похабным смаком передразнил меня Кузьмич. Он медленно поднялся, и его тень накрыла место, на котором я стояла. — Грошей мало. А переправить трэба? — взгляд скользнул по мне, задерживаясь на складках рубахи. Ощущение было такое, словно по коже прополз слизняк. — Яки ж у тебе очища... як у совы, шо в ночи. У такий и стон в постели знатний. Моя жинка померла. Мисяць у мене отработаешь. По дому... Кухарочкой. Або ще кимось. Погриешь старика, а? 

Марк взорвался — рванулся вперед, но из-за спины Кузьмича метнулась кожаная удавка и со свистом легла на шею Марка. Он захрипел, пытаясь вырваться, но петля затянулась туже и, обездвижив его, повалила на землю. В ту же секунду по руке Велозарова — той самой, на которой был перстень,— прошелся обух топора, дробя кость.

— Не дергайся, зверюга, — прошипел Кузьмич, подходя вплотную к Марку. — Петля з сыромяткы, волосом конського хвоста оплетенная. В ний даже дух звериний вязне. Сам себе задушишь. Поняв, гадюка?

В это же мгновение двое сшибли меня с ног. Удар выбил воздух; в ушах зазвенело. Грязный сапог с силой прижал плечо к земле, другой наступил на подол, пригвоздив к гальке. Я не могла пошевелиться, только видела, как над Марком смыкается кулак.

— Гребень! — рявкнул кто-то над моим лицом, брызгая слюной. — Сука, где гребень, а то мужика твоего на части рвать начнем!

Кто-то с размаху ткнул Марка в бок увесистой палицей. Раздался влажный хруст. Велозаров сжал зубы, его тело дернулось, но лицо... Лицо он повернул ко мне. 

— Все в порядке, солнышко, мне не больно, — прохрипел он, улыбаясь. — Не смотри. Закрой глаза.

— Не хочет говорить, — равнодушно констатировал Кузьмич. — Може, кисточки ему ломать? Руки? Ноги? Бачишь, яка в ней морда — так и скаже.

Одному из головорезов вручили толстую, окованную железом дубину.

Животный вопль моего ужаса оглушил берег, когда Марка ударили по спине и возле него образовалась вторая лужа крови. В голове метались мысли: если скажу, что гребень пропал, они убьют Марка сразу. Если промолчу — его замучат на моих глазах. Гребень у Еремея. Надо тянуть время. Надо выжидать...

Кузьмич подошел к Марку и снова занес дубину. Звук удара по второй руке был тупым и оглушающим одновременно. Велозаров не вскрикнул. Короткий стон оборвался, превратившись в смешок. Марк смотрел на меня, улыбался, а по его виску и из уголка рта стекали струйки крови.

— Все будет хорошо, — шептал он. — Прошу, закрой глаза.

— Кузьмич, гляди, какое колечко! — Самойло с крысиным выражением на лице снял с переломанной руки Марка перстень.

Я смотрела на этот кошмар и судорожно вспоминала заклинания, магию, призывала природные силы на помощь, пыталась раздуть костры; мозг взрывался от возбуждения и поиска решений, но ничего не происходило.

— Я знаю, где гребень! Знаю! — истошно вопила я.

Но меня не слышали. Мой голос тонул в общем гуле каторжников, в хохоте и в лязге железа. Стало ясно: целью извергов был не гребень, а наша медленная мучительная смерть.

Мой крик перешел в беспомощный вой. Я видела глаза Марка, по телу которого наносили удары. 

Мир превратился в его кровавую улыбку. Больше ничего не существовало. Только эта улыбка. И его затухающий, но бесконечно нежный взгляд…

*** 

Это из второй части «Тайги», я её почти отредактировала, нужно довести до совершенства, вот и прошу совета. Заранее всех благодарю️ 

Да, надо добавить, что Марк - это оборотень, может перевоплощаться только когда повернет перстень. Девушка - его возлюбленная.