Закрытие гештальта детской мечты спустя десятилетия

Хочу обсудить с вами один НЕ литературный, а именно жизненный... Ну, не знаю... Назовем это "феномен" (можно использовать другое слово), который, думаю, многим знаком. Речь о вещах из нашего прошлого — не о людях или местах, а о конкретных предметах, — которые в юности становились для нас не просто желанными, а превращались в символы абсолютной, но очень личной недостижимости.

Когда я работал над своей книгой, это была одна из многочисленных его тем – некоторые взрослые его герои добились многого в своей взрослой жизни, но никто – того, о чем он мечтал в детстве. 

Если кратко, чтобы не пересказывать весь сюжет, то в её (книги) основе — постоянное переплетение двух линий: «тогда» (90-е) и «сейчас» (2025). Герои — одни и те же люди. Сначала мы видим их подростками, которые в московском спальном районе пытаются из обрывков реальности собрать свою мечту. В пятой главе это история о том, как простые пацаны из обычных семей, мечтающие создать рок-группу, сталкиваются с реальностью - у них нет инструментов, и в условиях «большого распада» их родители думают о том, чтобы их хотя бы одеть и накормить – и не могут позволить себе обеспечить их детские мечты. Чтобы купить первые гитары, они экономят все карманные деньги, в морозную зиму моют машины у местной конторы, мерзнут, отбиваются от гопников-рэкетиров, пытающихся отнять у них заработанное. В общем это не о звёздной мечте, а о бытовухе мечты, о её цене в прямом и переносном смысле.

На этом фоне проявляется первая часть этого условного феномена. Важный нюанс. Речь не всегда о чём-то заоблачно дорогом. Чаще — как раз о вещи относительно доступной. О конкретной модели кроссовок, плеера, книжной серии или, как у моих героев, гитары (конкретно – бас-гитары). Но в контексте их мира — скудных сбережений, гиперинфляции, времени, возможностей (нужное подчеркнуть и дополнить) — эта вещь оказывается недоступной. Она становится не предметом, а знаком иной, невозможной для них реальности. Они могли только смотреть, зная, что «это не для нас». И этот образ намертво врезался в память, став воплощением границы между «хочу» и «могу» в тот конкретный момент жизни.

Чтобы не быть голословным, вот соответствующий фрагмент из 5-й главы.

Магазин «Ноты» встретил их гробовой тишиной после лестничного ада. Стеллажи с инструментами стояли ровными рядами: японские синтезаторы, блестящие акустические гитары Yamaha, клавишные. Воздух пах лаком и деньгами. Продавец в аккуратном свитере перебирал струны за стеклянной витриной.

Жук замер у стенда у дальней стены. Его взгляд пригвоздил висящий бас. Не их «Урал», не черная «Аэлита». И даже не блестящие кооперативные Russtone. Желто-коричневый корпус в окрасе «санбёрст», длинный гриф с четырьмя струнами, классические линии. Он висел чуть в глубине, за витринами, особо не выдаваясь вперед, не привлекая к себе внимания.

— Пацаны... — прохрипел Жук.

— Бас... — ахнул Сова.

— Не просто бас. Это же... — Маха замер. — Как у Клиффа Бёртона! Или Лемми!

— Красотииища! — Фазер прилип к витрине носом. — У Джоуи Димайо из Manowar тоже вроде такой!

Жук почувствовал, как земля ушла из-под ног. Весь шум магазина – шелест денег Фунтика, голос продавца – заглох. Остался только этот бас. Санбёрст. Лучистый, как недостижимое январское солнце. Форма – не просто инструмент, а оружие. Оружие богов. Он чувствовал его тяжесть в воображаемых руках, слышал гулкий, мясной удар по струнам, который разорвет тишину их подвала на клочья. Вот он. Грааль. Сердце колотилось так, что звенело в ушах. Жизнь, которая до сих пор подсовывала им дерьмо и бандитов, вдруг явила это чудо. Не для них. Посмотрите, нищеброды, какая красота бывает. И никогда не будет вашей. Слюна во рту стала горькой. Но оторваться было невозможно. Этот бас был не просто инструментом. Он был посвящением. И он понимал, что даже если никогда не коснется его, образ этой желто-коричневой красоты навсегда врежется в память, как клеймо невозможной мечты.

Ценника не было видно. Фунтик напрягся. Металлист лет тридцати в чёрной косухе, стоявший рядом с пачкой "Camel", усмехнулся, услышав их.

— Это не Рик, парни. Это Jolana D-Bass, — сказал он хрипло, выпуская дым. — Копия Rickenbacker. Почти как настоящий. Но из Чехословакии. 

— Rickenbacker? — переспросил Жук, не отрывая глаз.

— Ага. Вы думали Лемми из Motorhead и  Бёртон в Праге басами затаривались? — Металлист усмехнулся. — Только настоящий Rick — это зверь. Цена — как две тачки, а то и больше. А это — для нищебродов с претензиями.

Он ткнул пальцем в маленькую бумажку в углу витрины. Цифры: «100 000 руб.».

Слова "нищеброды с претензиями" ударили Жука по щекам жарче пощечины. Но боль тут же сменилась яростным отрицанием. Врешь! — закричало внутри. Это не для нищебродов! Это для НАС! Он видел, как Сова сжал кулаки, как Маха отвернулся, будто ища выход. Но в глазах Фазера горел не стыд, а азарт первооткрывателя. 

— Значит, — тихо, но четко сказал Фазер, глядя на бас, а не на металлиста, — Лемми и Бёртон тоже были нищебродами. Пока не стали Лемми и Бёртоном. 

Само время распада, казалось, создало этот бас специально для таких, как они – голодных, злых, готовых рвать глотки за свой звук. Jolana D-Bass перестал быть копией. В его глазах он стал символом. Символом их права мечтать о невозможном. И они запомнили его. Запомнили навсегда. Этот бас стал их личной иконой в новом, жестоком пантеоне.

Тишина повисла гуще магазинной пыли. Сто тысяч. Как десять свежекупленных «Аэлит». Фунтик побледнел. Жук сглотнул. Глобус открыл рот.

— Сто... тыщ? — выдавил Глобус.

— Не, ну а что? Ещё полгода машины помоем, обеденные деньги в общую копилку покидаем, и может даже потянем одну на всех, — мрачно констатировал Фазер.

- Ага. А она к тому моменту будет двести стоить – пожал плечами Маха, пытаясь сактёрствовать серьезность, сделав вид, что его не очень то теперь и интересует этот бас. – Пошли, чего тут высматривать то, слюни пускать?

Сова тем не менее, аккуратно окликнул продавца:

— Извините! А можно попробовать… - он кивком головы указал на гитару – Ну… Поиграть.

Продавец, саркастически улыбаясь, молча снял бас, протянул через прилавок. Внезапно выяснилось, что ни Сова, ни кто-то другой не готов взять его в руки. В конечном итоге смелости набрался Жук, взяв Jolana дрожащими руками. Тяжёлый. Гриф непривычно широкий. Он попытался зажать аккорд — пальцы скользили по толстым струнам. Дёрнул медиатором большим пальцем. Глухой бум прозвучал как выстрел. Он попытался сыграть какую-нибудь простую партию из их репетиций, где на «бас-гитаре», представлявшей собой простую акустику с тремя натянутыми басовыми струнами, но то ли от волнения, то ли ещё почему не смог вспомнить не одной. Он позажимал случайным образом разные струны на разных ладах, издав какофонического плана бессвязную «мелодию», которую, к счастью, кроме окруживших его со всех сторон друзей никто не мог услышать, поскольку бас не был подключен. 

— Пальцы... замёрзли, — пробормотал Жук, чувствуя, как горят уши.

— На морозе не поиграешь, — усмехнулся металлист. — Отдавай, парень, не позорься.

Жук молча вернул бас. Продавец повесил его обратно на стенку в глубине прилавка.

— Берёте? — спросил он без интереса, зная ответ.

— Не, — тихо сказал Фунтик, сжимая шеститысячную пачку в кармане. — Пока нет.

Они отвернулись. Jolana D-Bass осталась висеть в луче света — холодный, недоступный идол. Шесть тысяч в кармане Фунтика внезапно стали мелочью. Они с восторгом продолжали рассматривать чехословацкую диковинку, словно и не было лекции от неизвестного металлиста о разнице между Jolana и Rickenbacher. В этот момент для них именно D-Bass стал пределом мечтаний.

— Пошли, — Жук потянул Маху к выходу. Голос хрипел. — На хер это все. Кассеты брать будем. Хоть что-то стоящее купим.

Они вышли обратно на оглушительную лестничную клетку. Мечта осталась этажом выше, сверкая хромированной крышкой бриджевого звукоснимателя в другом мире. Внизу продолжали реветь Megadeth и Paradise Lost, смешиваясь в единую звуковую инсталляцию,  характеризующую не только эту конкретную точку, но и ряд других, сходных по атмосфере, зовя к пиратскому, но доступному року.

И вот проходит время. Мы становимся взрослыми. Наши жизненные и, что немаловажно, финансовые обстоятельства часто меняются кардинально.

Возникает парадокс, с которым, наверное, сталкивались многие. Теперь мы можем позволить себе вещи на порядок круче, технологичнее, статуснее, чем та самая детская мечта. Мы их покупаем. Они могут быть объективно лучше: качественнее, функциональнее, престижнее. И иногда они искренне радуют.

Но дают ли они то самое, сокровенное чувство — чувство обладания мечтой? Часто — нет. Потому что это уже другое чувство. Удовлетворение от хорошей покупки, от качества, от статуса, наконец. Оно ценное, но оно — иное.

Происходит разрыв. Та старая, «немодная» и «простая» вещь была заряжена не своей рыночной стоимостью, а субъектной ценностью — ценностью нашего тогдашнего «я», нашего контекста, нашей тоски и наших представлений о «настоящем». Купить её сейчас — это не покупка предмета. Это попытка символической сделки с собственным прошлым. Выкуп того самого образа за стеклом, чтобы попробовать поставить его на полку уже в своей, взрослой жизни.

Вновь я позволю себе процитировать другой фрагмент пятой главы.

В браузере были открыты три вкладки: специализированный форум басистов, агрегатор экспертных обзоров и сайт крупного музыкального ритейлера. Его палец, привыкший управлять многомиллионными бюджетами, завис над тачпадом. Мозг, вышколенный годами анализа рисков, оптимизации KPI и построения сложных моделей, начал методично обрабатывать информацию. Warwick Streamer? Проверенная надежность, стабильность. Music Man Bongo? Мид-диапазон, культовая форма. Spector NS? Ультра-эргономика, активная электроника... Мысленно он строил сравнительную таблицу, присваивая баллы по каждому параметру. Рациональность. Эффективность. Оптимальное решение для задачи. Эти принципы были его броней. Купить лучший инструмент для конкретной цели – вот что имело значение. Ностальгия? Иррациональные порывы? Они были слабостью, тщательно вытравленной годами. Или казались таковыми.

И тогда, внезапно и властно, как сбой в отлаженной программе, сознание выбросило образ. Яркий, детализированный, перекрывший холодные колонки цифр и спецификаций. Не современный сайт. Старая лестница доходного дома Фирсановой на Неглинной. Воздух, густой от табачного дыма, едкого «Шипра» и запаха новой кожи. Оглушающая какофония двух магнитофонов – визгливый шред Megadeth, накладывающийся на мрачные аккорды Paradise Lost. И он, четырнадцатилетний, затерянный в толпе металлистов и панков на развале у Сандунов. Но это был лишь фон. Главное было там, наверху, в магазине «Ноты», на стене, за прилавком.

Jolana D-Bass. Желто-коричневый корпус цвета выгоревшего на солнце дерева. Длинный, изящный гриф, казавшийся мостом в другой мир. Четыре толстые струны, натянутые с почти воинственной решимостью. Форма – ретро-футуристическая, одновременно агрессивная и элегантная, как космический корабль из дешевого, но любимого фантастического боевика. Он видел их лица тогда, в тот январский день 1993-го: замершие, с разинутыми ртами, полные немого благоговения. "Такая же, как у Клиффа Бёртона!" – выдохнул чей-то голос (чей именно – стерлось, возможно даже его собственный). "Или у Лемми из Motorhead!" – парировал другой. Восторг, смешанный с отчаянием. И цена. Она врезалась в память Камнева огненными, неизгладимыми цифрами: 1 000 000 рублей. Миллион. Сумма тогда астрономическая, невообразимая. Целое состояние. Этот ценник стал для него клеймом абсолютной недостижимости, символом пропасти, отделявшей их, пацанов из строгинского подвала, с их жестяной банкой «Юбилейного», от мира настоящего, профессионального звука. Он помнил этот шок, это жгучее чувство собственной ничтожности перед лицом такого числа. "Не, ну а что? Ещё пару лет машины помоем..." – но в памяти Александра этот реплика звучала именно на фоне миллиона, как жалкая попытка шутки перед лицом абсурда.

Память Камнева, которой он по праву гордился на этот раз дала сбой и совершила подмену. В тот групповой поход в январе 1993 года ценник на Jolana D-Bass был другим – сто тысяч рублей, что, впрочем, им все равно казалось космосом. Но позже, где-то год спустя зимой 1994-го, Камнев, уже один, зашел на развал у Сандунов, чтобы потратить кровно сэкономленные на новые записи, уже самому себе, на собственный вкус, без споров с друзьями, и увидел там другую Jolana D-Bass (или ту же, но после гиперинфляции) с ценником в 1 000 000 рублей. Шок от этой цифры, ее абсолютная, издевательская недостижимость, оказались настолько сильны, что наложились на более раннее воспоминание и полностью вытеснили реальную цену первого увиденного баса. Для Камнева теперь существовала только одна правда: Jolana в «Нотах» стоила миллион. Сто тысяч стерлись, не оставив следа. Остался символ – миллион как рубеж невозможности. Хотя к зиме 1994 миллион не являлся на самом деле какой-то умопомрачительной суммой – столько стоил неплохой цветной телевизор, например. Но не для пятнадцатилетнего подростка. 

Александр Дмитриевич отодвинул от себя листок бумаги с безупречным списком. Аккуратные строчки, тщательно выверенные пункты вдруг показались мертвыми, бессмысленными. Весь его рациональный аппарат – анализ, сравнение, оптимизация – рассыпался в прах перед простым, диким импульсом, вырвавшимся из глубин памяти. Хочется, говоришь? – пронеслось в голове, ирония смешалась с чем-то давно забытым. Да. Хочется. Не самую технологичную. Не оптимальную по параметрам. Не лучшую в своем классе. А ту самую. Ту, что висела тогда на стене в «Нотах» и стоила миллион. Ту, что была сияющим Граалем для пацанов из подвала в Строгино. Ту, на которой играли кумиры, отделенные от них пропастью таланта, возможностей и денег. Jolana D-Bass. Два слова, обладавшие магией, против которой его взрослая, железная логика была бессильна.

Вспомнив того самого металлиста, который открыл им глаза, Камнев сначала вбил в поисковую строку Rickenbacker 4001, но почти сразу же, даже не вникая в то, что ему предложила поисковая выдача, нажал кнопку «назад». Нет уж. Мечтой была Jolana, а не Rickenbacker. Если уж идти именно этим путем – то строго по прямой, не сворачивая и до конца. 

Его пальцы, секунду назад готовые кликать по ссылкам с техническими характеристиками, резко закрыли все вкладки браузера. В пустой строке поиска он одним точным ударом набрал: "Jolana D-Bass купить". Не "топ бас-гитары 2025", не "лучшее соотношение цена/качество". Конкретно это имя. Этот призрак.

Выдача была скудной, как и следовало ожидать. Музейные упоминания. Аукционы для коллекционеров. Горстка объявлений на барахолках. Одно привлекло внимание. Не Москва. Провинциальный город. Фотографии – та самая, узнаваемая форма, тот же потускневший санбёрст. Описание лаконичное: "Jolana D-Bass, Чехословакия, 80-е. Состояние играбельное. Для ценителей совкового хлама. Торг уместен, предлагайте свою цену.". Цена была, и близко не миллион. Двадцать тысяч, да ещё и с торгом. Камнева, садившегося за ноутбук с мыслями отдать за бас пару-тройку сотен тысяч, это не смутило и не обрадовало. Цена перестала быть рациональной категорией. Это был выкуп билета на машину времени.

Он открыл форму связи под объявлением. Его пальцы, привыкшие формулировать сложные договоры и директивы, на мгновение замерли. Затем застучали по клавиатуре, выводя четкие, лишенные эмоций строчки – как служебную записку:

"Добрый день. Интересует представленный Jolana D-Bass. Прошу подтвердить состояние: гриф (прогиб, анкер), лады (износ), корпус (трещины, сколы), электроника (работоспособность, шумы). Требуются детальные фотографии существующих дефектов. Рассматриваю вариант покупки с доставкой в Москву. Если с басом все в порядке, дам 25 тыс., чтобы вы другому не продали и отправили.  Александр."

Он нажал "Отправить". Сообщение ушло в цифровую пустоту, к незнакомцу в другом городе, увозя с собой не расчет перфекциониста, а капризный, иррациональный зов мальчишки, который когда-то замер, разинув рот, перед витриной в «Нотах» и видел там не бас-гитару, а воплощение невозможной мечты, оцененной в миллион рублей. Александр Дмитриевич откинулся на спинку эргономичного кресла, глядя в окно на серые корпуса домов. В душе было непривычное чувство: пустота от отложенного в сторону списка и странное, щемящее предвкушение. Он купит этот бас. Потому что хочется. И впервые за долгие годы это детское «хочется» безоговорочно победило все взрослые «надо».

В итоге, для одного из моих героев таким вот объектом стал это бас. Сначала — как символ недосягаемого мира, «настоящей» музыки и иной жизни. Позже — как цель иррационального  поиска, где важен уже не столько звук, сколько само обладание артефактом, закрывающим ту самую детскую гештальт-брешь.

Но, конечно, это работает не только с гитарами. У каждого, наверное, найдётся своя «иолана» — будь то книжная серия, которую не мог собрать в детстве; поездка в город, казавшийся столицей мира; или даже определённая модель часов или фотоаппарата, висевшая в витрине районного магазина.

И мне искренне интересно ваше мнение и ваш опыт.

Была ли у вас такая «вещь-знак» из прошлого — предмет, который вы хотели, но не могли получить, и который до сих пор живёт в памяти как символ той эпохи?

Приходилось ли вам, уже взрослым, целенаправленно искать и «выкупать» такую вещь? Что вы почувствовали в момент, когда она оказалась у вас в руках — триумф, ностальгию, лёгкую грусть, разочарование или что-то ещё?

Как вы думаете, можно ли таким образом «дополнить» своё прошлое, или это всегда будет лишь сувенир, напоминающий о пропасти между тем «я» и нынешним?