Страдание как онтологическое доказательство первозданного и неотъемлемого бытия

Автор: Дмитрий Романофф

Американский и западный способ восприятия мира можно назвать «страданием как технической неполадкой». «Don’t worry, be happy». Страдание в нашей культуре лишь сбой в системе личного успеха. Оно иррационально, неэстетично и мешает движению вперёд. Его нужно быстро диагностировать, локализовать и исправить. Терапия. Коучинг. Таблетки. Смена работы. Есть множество инструментов для возврата к базовому состоянию «нормы», которым является если и не счастье, то хотя бы стабильная функциональность. Страдание — это личная проблема, которую стыдно выносить наружу. Даже в искусстве страдание часто служит фоном для триумфального преодоления.

Восточный протокол — это «страдание как фундаментальная ошибка восприятия». Боль рождается из привязанности к иллюзорному «Я». Решение состоит в том, чтобы не пытаться исправлять это, а пропустить и обойти через медитацию, отречение и осознанность. Страдание в Азии не лечат, а учат освобождаться от него как от дурного сна. Это путь не вглубь боли, а вовне её, к состоянию внутренней гармонии и покою.

Я читал между строк у Достоевского и ловил себя на мысли, что понимаю «страдание как онтологическое доказательство» первозданного и неотъемлемого бытия. Получается, это самое чистое и, парадоксальным образом, правдивое состояние русского человека.

И вот тут лежало моё главное открытие. Русские писатели уделяли страданию так много внимания не потому, что они мазохисты, а потому, что они видели в нём единственный надёжный инструмент для поиска истины. Радость обманчива, успех поверхностен, покой подозрителен, но страдание не может лгать. Оно обнажает, стирает всё наносное, снимает социальные маски, убирает шелуху комфорта и оставляет голую, дрожащую человеческую суть. В этом страдании и есть доказательство собственного существования. «Я страдаю, значит я есть».

Это был гениальный и ужасающий культурный ход. Вместо того чтобы бежать от боли, русская культура научилась извлекать из неё метафизическую прибыль. Подвиг, искупление, святость, глубина души. Всё это оказывалось побочным продуктом принятого и освоенного страдания. Самопожертвование было высшей формой такой «сделки». Я отдаю свою жизнь или покой, но взамен обретаю нечто несоизмеримо большее в виде моральной правоты, вечной памяти и месте в духовном реестре.

«Может быть, русские созданы, чтобы страдать?» — эта мысль, которая приходила мне в голову, теперь виделась слишком вульгарной. Нет, они не созданы, а культурно сконструировали себя вокруг этой парадигмы. Это был их грандиозный, многовековой культурный проект, как превратить историческое невезение, суровый климат, авторитарную власть и социальную неустроенность из проклятия в сырьё для производства смысла. Если на Западе смысл производился из успеха и прогресса, а на Востоке из погружения в нирвану, то здесь смысл добывается из недр коллективного и личного страдания.

Именно поэтому главный герой в русских книгах часто страдалец, а не победитель. Именно поэтому правда здесь всегда горькая, надрывная и достигнута непомерной ценой. Эта культура не просто описывала страдание, а ставила в основу своего мировосприятия. От понимания всей этой глубины человеческой сущности, мне вдруг стало немного легче. Я как будто нашёл друзей по несчастью и разделил с ними свою боль.