«Придётся жить дальше...»

Я постановила для себя исправить историческое упущение во влиянии Мистера Блюза на душу Рок-н-Ролла — и всё же это вышло больше метафорически, нежели дополинно фактически, потому что мне, парадоксально, слишком больно описывать это.

(Гугл подскажет вам, что именно наличествовало во времена рабовладельчества — к нашему счастью или сожалению, теперь об этом можно говорить свободно, не опасаясь осуждения главенствующего слоя общества Америки в те времена, хотя... мировой гегемон всё ещё высасывает соки у иных народностей, — а я, как всегда, буду говорить о внутренних психических процессах, протекающих у их жертв, которые удивительно и в то же время естественно перекликаются у нашего настоящего общества)

"Он был совершенством. И вся хаотичная радость Мистера Кантри — с лидирующим безграничным восторгом создателя перед своим лучшим творением, воплотившим его собственную душу в форме настолько неожиданно прекрасной, что подсознательно он не отказался бы заключить его под стеклянный купол и любоваться им беспрерывно, — средоточилась в текущую минуту в этом выдохе отрадной капитуляции: «Бог мой, Билли, ты же совершенство...»

Мистер Рокабилли, смущённый и от данной похвалы, и от того, что она прозвучала именно сейчас, продолжал просто стоять рядом, прижимая к сокровенным частям тела ту самую нелепую белую одежду, оставшуюся от Матери-Музыки. С наполовину открытыми нижними конечностями, он стал похож на новорождённого жеребёнка на слишком длинных, тоненьких, но в будущем непременно выносливых ногах...

Хрупкость с потенциалом непредсказуемой силы. Вот, чем поражало его тело в первую очередь. Плечи были не неуклюже подростковыми, но ещё и не по-мужски широкими — изящные, женственные, с острыми ключицами, будто выточенными из перламутра. Гладкая, узкая плоскость груди, симметричные рёбра, чуть проступающие под мягкой, почти прозрачной кожей молочного оттенка. На ней лежал пока ещё лёгкий, нежный пух чёрных волосков цвета в той же мере насыщенного, что и на голове — и те обрамляли это андрогинное благолепие, как греховно-траурный шёлк вокруг белой лилии. 

Ковбой не мог пошевелить и пальцем. Руки, держащие аккуратно сложенный строгий джентльменский костюм для первого выхода Билли к людям, застыли в одном положении, словно не смели завесить представшую перед ним красоту столь никчёмной бренной тканью. Даже та стеснительная грация, с которой младший брат переминался со стопы на стопу, казалась ему неземной. Право же — он являл собою торжество идеи о недостижимом идеале, облечённым в самую утончённую, самую ранимую плоть, которую только можно было вообразить...

«Блюз, да он просто наша лучшая победа!» — снова пролепетал Мистер Кантри, сорвавшись на визг при последнем слове.

Новый наследник Музыки невольно отшатнулся, совсем сконфуженный напором его исступлённой услады. Деликатно отвернувшийся от них Мистер Блюз слегка зажал тёмно-коричневую сигару между пальцев, вынув её изо рта с преисполненным спокойствия: «Он не наша победа. Он — живой, Кантри... Таращиться на него как на шедевр искусства можно только если он сам будет нуждаться в этом, а не останется в замешательстве».

Всепоглощающий взгляд ковбоя в миг отпрянул от объекта своего любования куда-то в сторону. Слова Блюза ведь не содержали в себе упрёка... Или это он счёл их таковыми?

И как тот чувствовал всё даже через спину?

«Друг мой, тебе не стоит привязываться к нему лишь как к Билли, — вымолвил он, когда совершенное дитя их творческого союза отправилось марать душу человеческой жизнью. — Я знаю, что ты желаешь ему исключительно счастья, но... так не бывает».

Сквозь дым сызнова раскуренной сигары проступило настороженно-внимающее: «А что тут такого? Мне просто так нравится...» Однако, в то же время, здесь прозвучало и нечто всегда содрагающееся перед незыблемо болезненной глубиной всегда хорошо одетого джентльмена в синем.

«Я не хочу считать его своим криком боли, превращённым в безопасный праздник, — ответствовал Блюз настолько непосредственно, что у Мистера Кантри даже захватило дух. — Но когда ты говоришь „Билли“, ты невдумчиво отсекаешь „Рок“, стремясь оставить в нём один весёлый задор... А „Рок“ в нём от меня. И, знаешь, я не горжусь этим. Я всегда знал, что я чрезмерно неудобный... Но мне некуда деться».

Слёзы. Из тех голубых глаз. Он понимал, что они были настоящими. И он не требовал найти для них оправдания... Ибо тому, кто просто жил свою жизнь хоть с каким-то пониманием сей жизни, всегда было ясно, почему твоя душа хотела плакать.

Его же собственная душа... Да, она, кажется, исчерпала себя ещё давным-давно. И почему-то была способна раздавать себя другим душам до сих пор.

Он понял слишком многое. Когда также носил свой чистый синий костюм, материализованный в мире Искусств, а в ответ получал от белых господ раздражённое: «Ты выглядишь как они... Так выгляди полностью, как они!» Когда он сменил этот костюм на бедное тряпьё, сразу привычно классифирующее его как того, кто был им действительно удобен. Когда он позволял необразованным дикарям с их дальних презренных земель — такими они являлись для богоугодных белых господ — выпускать свою боль наружу через эмоциональные крики и завывания, впоследствие наречённые его именем... Когда оно стало его клеймом, которое согласился он молчаливо пронести сквозь всё своё существование, покорно наблюдая, как те его призватели, что ещё сегодня признавались ему в их непреложной тоске о свободе с такой интенсивностью, что он, как и всякий посланник Искусства, начинал желать обязательно устранить их сердечные муки, на следующий день лежали умирающими телами под неодобрительным взором тех же самых белых господ... И он ничего не мог изменить.

Зачем его тогда воспроизвели в этой Вселенной?

«Дьявольщина! Мы научим тебя славить Господа...»

Он слышал это так долго. И по-прежнему не мог ничего изменить. Потому что он выглядел как они.

И все только-только родившиеся дети — пока что вовсе не понимающие, где они очутились и какую жизнь для них изберут вместо них самих,— и выглядящие, как он... У них не было другого выбора. Изо дня в день — выполнение лишь того, что от тебя ждут другие. Нельзя разозлить их, если... если тебе просто станет больно. А как продолжать чувствовать себя живым, когда тебе запрещали не только получать удовольствие от жизни, но... даже и банально страдать от неё?

«Если я и правда такой неправильный... то почему я до сих пор продолжаю жить?» — спрашивал он сам у себя, смотря на свои опять искалеченные белыми господами руки, когда он приходил из мира Искусств к тем, кто уже и не надеялся на что-то большее, кроме как отвести свою дикарскую душу от вечного «мы знаем, как правильно — а вы должны служить нам, дабы мы не сомневались в этом».

Почему солнце над ним могло продолжать светить, когда под ним царствовала смерть? Почему эта широкая река, названная диковинным словом «Миссисипси» ещё теми, кто предшествовал белым господам, могла продолжать течь, когда внутри него всё уже замерло от ожидания... чего-то лучшего?

Как мир вокруг мог продолжать существовать себе как ни в чём не бывало, когда душа внутри тебя выла от того, что в нём происходило?

Слёзы впитывались в бедное тряпьё, оставляя на ней порочные тёмные пятна, — и с каждой минутой их становилось всё меньше. Плач растворялся в паническом дыхании. Дыхание — в тишине. И тишина эта ничего ему так и не ответила.

Тот Господь, которого они придумали... Он не поможет. Поскольку он выглядел как они. И те, которые как будто бы правили миром, не видели, что творилось под его кожей. И никто не был виноват.

Он наконец принял эту правду. 

Окружающий мир никогда не признавал душу. 

Но... если бы её на самом деле не было, то не было бы и той боли, которая оттягивала его сердце вниз прямо сейчас. А то единственное, в чём он всё ещё не сомневался, пульсировало в его нервах именно так. 

Больно. Как же больно. Даже когда «правильные» мира сего называли это дьявольщиной...

«Придётся жить дальше... — само по себе проскрипело в мыслях. — Всё равно ничего не изменится».

Греховные чёрные пальцы неспешно погрузились в прохладную гладь быстрой воды. И он ощутил это всем своим греховным телом.

Ничего не изменится. Смерть всё ещё будет царствовать под солнцем, которое продолжит светить. Река же, расстилающаяся перед ним многовековой безразличной мощью, — продолжит течь. А он — жить дальше.

Господи. Это же не Ты так завещал... Но Ты всё равно не прекращаешь это.

Истинно так... Даже Ты не можешь это остановить.

Душа его, избитая стабильно безнадёжно реальностью, поломалась окончательно — и освободила себя от тяжести напрасных ожиданий, познав нерушимый принцип бытия. 

Отныне он не только плакал. Он ещё и смеялся. Нелепо, неправильно, но... по-настоящему.

«Слышишь, мир? — прошептал он, неосознанно заливающийся безумным хохотом, вкидывая всё те же порочные чёрные пальцы в полупрозрачную влагу древней реки и бесстыдно окропляя ими порочное чёрное лицо. — Я буду жить дальше вместе с солнцем и всей этой рекой! Потому что мне придётся жить в тебе — и ты сам постановил, что из-за этого я никуда из тебя не исчезну! Мы с тобой... вынуждены терпеть друг друга до самого конца. Но ты тоже не знаешь, где искать этот конец».

Последний раз... Целый мир жил как в последний раз, отказываясь от ответственности за то, что он плодил в себе же. И... 

И...

И сейчас Мистер Блюз понял, почему всё было так.

Преобладал ли толк в том, чтобы помочь ему, если мир отвергал себя подобно тому, как он отвергал и его?

Солёные слёзы стекли по чёрному лицу в последний раз. Потому что они и так не были способны ничего изменить. Бесполезные, но — свои... И оттого — неизменно впечатанные в сам фундамент жизни.

Живи дальше. А мир искалечит себя и без тебя".

P. S. Господи, мне известно, что Тебе плевать... Но почему мне так больно?

P. P. S. Послушайте композицию соул-блюз исполнителя Big Daddy Wilson «Walk A Mile In My Shoes», символически обозначающую «Перед тем, как говорить за меня, проживите мою жизнь за меня». Он один из тех певцов, кто продолжает незыблемую традицию блюза, заключающуюся не просто в пении и игрой в соответствии с канонической ритмической расстановкой, но и с его исторической сутью: «Ты не играешь блюз — ты его чувствуешь». И да — для этого нужна хоть сколько-нибудь поломанная душа, которую блюз никогда не отвергает, а без лишних расспросов привлекает к себе, бессловесно обозначая: «Если тебе плохо, то в этом нет ничего постыдного».