Веселые мемуары

 Писала для одного конка рассказ, и для написания его мне понадобился материал. Им оказались воспоминания одного из полярников, участвовавших в экспедиции на Северный полюс в 30-е годы. Это "RAEM - мои позывные", авторства Эрнста Кренкеля. Я ждала сухого изложения фактов, инфы о героическом превозмогании - а получила очень живо и весело написанную вещь, хотя в общем и целом - книга была о вещах не сильно веселых, там реально было много героических превозмоганий... но как они были поданы! 

Сейчас будут слайды, то есть цитаты. 

Из воспоминаний детства героя:

Подъезжать к нашему дому приходилось между двумя глухими заборами. Но это было бы не страшно, если бы пространство между этими заборами не заполняла лужа, известная всему Белостоку, достойная соперница знаменитой миргородской лужи, описанной Гоголем. В морозы лужа замерзала. Что же касается жары, то она была ей совершенно нипочем. Лужа не высыхала даже в самое засушливое лето, исполняя обязанности своеобразного рубежа в извозчичьих тарифах. Когда нанимали извозчика на Бояры, он всегда спрашивал: до лужи или за лужу? «За лужу» стоило на пятачок дороже.

Лужа играла не последнюю роль в нашей детской жизни. Когда извозчик, боязливо оглядывавшийся на глухие заборы, прилагал все усилия, чтобы вырваться со своей пролеткой, завязшей по ступицы колес, на противоположный берег, на заборах появлялись мы, мальчишки. С криками команчей, ставших на тропу войны, открывали бомбардировку. Камни летели в лужу, обдавая извозчика и седока каскадами грязи. Взбешенный седок шел жаловаться. Мать порола меня линейкой, которая долгие годы украшала мой письменный стол.

Дореволюционные бабы:

В те времена мода была на полных женщин. В оценке качеств невест тех времён не последнюю роль играл их чистый вес. С этой точки зрения тётя Кюнель была сверхмодной женщиной. Она поражала всех своими мощными формами и походила на настоящую валькирию.

В журналах в угоду моде печаталось много реклам различных средств для развития бюста. Некоторые объявления были украшены соответствующими иллюстрациями – « до и после употребления ». «До» – худая, как щепка, несчастная на вид женщина. «После» – необъятный бюст и довольная физиономия с кокетливым взглядом: дескать, знай наших. Так вот бюст тёти Кюнель был явно как «после употребления».

Про царя-батюшку:

В погожий день, рано утром, моя мать почему–то обратила особое внимание на моё утреннее умывание. Были осмотрены и уши, и шея, и ногти. В дальнейшем всё прояснилось – мы идём встречать царя! Это, конечно, здорово интересно. По такому случаю можно было и помыться, тем более – кто его знает? – может быть, царь заинтересуется моими ушами и шеей.

"Бритый хлеб" голодных 20-х:

Хлеб тех лет даже трудно назвать хлебом. Это было нечто ужасное, именовавшееся «колобашками». По форме колобашки походили на нынешние десятикопеечные ситники. Но, естественно, муки в них было меньше всего, и потому они напоминали ежей. Из них буквально торчал кое–как размолотый овёс. Перед употреблением такой хлеб нужно было чуть ли не брить.

Главгерой без штанов!

Я напился вдоволь молока, нажрался огурцов. Последствия оказались самыми неприятными. С большим трудом я дожидался остановки поезда. Едва раздавался скрип тормозов и знакомый толчок, первой заботой было выскочить из вагона и стремительно забраться под этот же вагон.

Однажды поезд остановился перед светофором на высокой песчаной насыпи. Я нырнул под вагон. Но паровоз тут же свистнул, и состав тронулся. Перепуганный, я едва выскочил из–под колёс. Ноги скользили, уходили вместе с песком. Сердобольные люди протягивали руки, но ухватиться за них было трудно: во–первых, достаточно высоко, во–вторых, я мог протянуть только одну руку, так как другой поддерживал уже расстёгнутые штаны. Но с одной рукой ничего не выходило, а поезд начал набирать ход. Тогда, плюнув на стыд, я протянул обе руки. Штаны мгновенно свалились, но меня втащили в вагон.

Главгерой и морской волк:

Новый знакомый покорил меня грандиозным житейским опытом, который сумел приобрести за свои двадцать пять лет. Как он рассказывал о смерчах, пожарах в пампасах, борьбе со льдом и героике моряков! Будучи два месяца практикантом–машинистом на портовом буксире, он избороздил весь Финский залив вдоль и поперёк.

Моему знакомому потрясающе повезло: за два месяца ему лично пришлось пережить всё то, что случалось с людьми на море, начиная со времён Одиссея. Ужасно жаль, что я забыл имя этой выдающейся личности, потерял его для грядущих поколений. Благоговейно внимая его повествованиям, я мог только безумно завидовать и думать, что это неповторимая судьба, и таких людей не было и больше не будет.

О питерских моряках:

Внешность скромных посетителей столовой отнюдь не говорила о недавнем возвращении с Острова сокровищ. Их лица были без шрамов, никто не стрелял, и не было ни единого человека с чёрной повязкой на глазу. Все чинно хлебали жиденький суп, ели треску, а самые богатые после долгого колебания, под одобрительные взгляды остальных, заказывали кружку пива, к которому, как бесплатное приложение, полагалось блюдечко мочёного гороха.

Розыгрыши полярников. Первый:

У корреспондента были отличные болотные сапоги. Он показал их мне и спросил:

– Послушай, Эрнст, что сделать, чтобы они не протекали?
  – Ну, для этого существует классический способ. Попроси у кока две банки сгущенки, разогрей их и вылей в каждый сапог по банке. Через несколько суток молоко и сахар впитаются, и твои сапоги станут самыми водонепроницаемыми в экспедиции.

Второй:

На каждой происходило примерно одно и то же. Сидят полярники за столом, а Кекушев спрашивает:
– Ребята, а вы заказали часы со Шмидтом?
– Какие часы?
– Эх, ребята, вы все прохлопаете. В Амдерме уже давно список послали…
– А что это за часы?
– О, это прекрасные часы… Они с гирями, а когда начинается бой, то открывается окошечко и оттуда выскакивает не кукушка, а голова Шмидта. Сходство портретное. Борода, как в натуре. Он и отсчитывает бой часов вместо кукушки.
– Ох, как здорово, а где их купить?
– В Москве, в Центральном универмаге. Телеграфируйте директору, сколько часов вам.
Директор магазина с пачкой телеграмм пришел в Политуправление Главсевморпути. О беседе Кекушева с начальством можно было только догадываться.

Торжественная встреча:

Ленинградцы стояли под зонтиками. В руках у многих были букеты цветов. Тенты на машинах прикрывали пассажиров только сверху, боковушек не было, и, поскольку машины шли медленно, Шмидта, ехавшего в первом «линкольне», молниеносно завалили цветами.

Не все букеты попадали в машину Шмидта. Часть цветов падала на мостовую, где луж было предостаточно. Эти упавшие букеты кое-кто подбирал и бросал в следующие машины.

Я ехал в седьмом или девятом автомобиле, и на мою долю достались эти подмокшие цветы, не попавшие в первые машины. На Дворцовую площадь мы приехали в совершенно невозможном виде, обляпанные грязью с головы до ног. Прежде чем появиться перед ленинградцами, мы долго и упорно утирали свои физиономии.

Научные опыты:

Иногда наука и быт проходили в нежелательное соприкосновение. Бурное таяние снега продолжалось. Льдина покрылась озерами, потекли ручейки. Одни из них, шириной метра в полтора и глубиной в полметра, протекал прямо перед входом в нашу палатку. Через ручей перекинули доску, которую торжественно назвали мостом, а чтобы нас не залило, Папанин прорубил водоотводную канавку. Канава Папанина вела прямехонько в гидрологическую прорубь Ширшова. Наша кухня получила шикарный водопровод. Пресной воды – хоть залейся! Зачерпнули и, пожалуйста, хочешь – кипяти чай, хочешь – мой посуду, хочешь – умывайся.
Водопровод действовал так хорошо, что я попытался приспособить его для мытья посуды. Ничего не вышло – Ширшов взбунтовался:
– Грязная посуда и чистая наука несовместимы!
Пришлось согласиться. В самом деле, нехорошо, если в приборы попадут остатки борща, а в списке выловленных из океана существ появится неведомое ученым – «макарона вульгарис».

И про алкоголь, на закуску:

Отсутствие спирта ставило под угрозу нормальный ход научных работ, а этого мы допустить не могли. Как всегда, личное отступило перед общественным. Нарушив государственную монополию, мы соорудили маленький самогонный аппарат и, за отсутствием подходящего сырья, стали перегонять спирт из коньяка.
Как большинство самогонщиков, Петр Петрович начал свое черное дело ночью. Смотреть спокойно на такое варварство было не по силам, и я отворачивался.

Ужасно хотелось дать корреспонденцию в газету под высоконравственным названием: «Высшая форма самоотречения на полюсе, или перегонка коньяка на спирт во имя сохранения морских блох для мировой науки». Однако, не уповая на то, что редакторы бросятся предоставлять газетные поля для такого рода корреспонденции, я ее так и не написал.

Результаты перегонки оказались удовлетворительными. Соотношение один к двум. Из литра коньяка – поллитра спирта. За утренним завтраком дегустировали продукцию спиртзавода имени Ширшова. Члены комиссии выпили по рюмочке, закусили луковицей, салом и сухарями. Эх, красота какая! Прямо по жилкам побежало. Сразу согрелись! И, удовлетворенная дегустацией, комиссия дала работе Ширшова в области винокурения положительную оценку. Отсутствие поблизости милиции позволяло безнаказанно продолжать начатое дело до накопления надлежащих запасов спирта.