Давайте поиграем

Я вам – четыре отрывка из своих стареньких черновиков, а вы мне – какой из них симпатичнее. А на следующий день я дополню пост и напишу, к какому месяцу и году относится каждый из отрывков. Узнаем, научился ли я лучше писать со временем  

1) 

Поле усыпано золотыми и бело-голубыми солнечными зайчиками, как будто хрустальные облака плывут по небу и не затемняют, а усиливают далёкие тёплые лучи. От тишины в ушах стоит лёгкий звон: это сами зайчики звенят, хваля весну, в молодой траве. Я боюсь закрыть глаза – боюсь, что тогда тишина оглушит меня, хлопнет со всей силы по барабанным перепонкам. Поэтому я только щурюсь и быстро-быстро моргаю, а ресницы непослушно качаются на ве́ках вверх и вниз, вверх и вниз. Мне бы хотелось верить, что они щекочут чьё-то сердце. Возможно, сердце солнца.

2)

Они сидели на лавке у мутной проточной воды – шесть подростков мужеского и женского пола, вымазавшие некрасивые личики в мазуте. Сутулые, понурые, в нестираной дешёвой одежде. Мало чем отличались они от сверстников из других сёл. Но была всё же деталь, которую Расинский подметил сразу, с первых мгновений как подошёл к ним; подметил и удивился.

Обычным языком таких бездумных компаний была крепкая селяцкая брань – иначе общаться молодняк этого уезда попросту не умел. Оставленные разъехавшимися на работы родителями юнцы и девчата быстро портились умом и разговаривали грубо. Но те шестеро, на которых набрёл Расинский, гуляя под тёплый октябрьский вечер, вели себя куда как более пристойно. Меж них не было слышно ни злословья, ни сальных шутеек, ни унижений. Ребята тихо переговаривались – быть может, речь у них шла о том, как течёт река в долине, – и почти не двигались. Потом они и вовсе замолчали, продолжая медленно и как бы задумчиво переглядываться.

В усадьбу Расинский вернулся поздно, уже когда горничные засветили толстые свечи.

3)

За невысокой оградой гостиницы начинался он – сонный, редкоствольный лес, всегда без сугробов. С почвы его не сходил никогда снег. После ужина, прижавшись вплотную лбом к заиндевевшему стеклу, можно было протереть рукавом в морозном узоре окошко и увидеть трёх-четырёх молодых оленей, неуклюже ковылявших на тонких ногах по обычной тропе. Ховаясь за кустами, они опасливо подходили к речке и резко, едва не прыжком, перемахивали Болезный мостик и терялись в ельнике. Симеон Маркович, привыкший к вечернему кашлю Богомолова, наперекрик рассуждал:

— А что, позвольте, если они через ограду перемахнут? Вот просыпаюсь бы я утром, вот хотя бы третьего дня, а такая морда мой тост доедает... Хорошо если не простыню. Мимо ограды, конечно, пускай, так и хорошо, но вот через ограду... Ух, я бы не поручился.

И, шмыгая носом, он уползал в свою «келлию беллетристического умения», и только под его тапками половицы не сипели – видно, ноги у него были особенно тёплые и не давили, подобно нашим остывшим костлявым конечностям, на пол с удвоенной силой. В галерею подали чай, и с женской половины потянулись к нам ходунки и халаты, тапки и туфли, зевание и зобное бормотание. «Баба Варя опять захочет обсуждать носки и стежки. Вот же игольница», – усмехнулся Топоров и задумчиво почесал правую щёку. Стук ходунков бабы Вари близился неспешно, как летние сумерки.

4)

За стеной гудел слитый, тучный, как апрельский шмель, хор голосов – занятие по церковному пению. Мужские басы чёрным гранитом ложились на пол, в то время как женские звонкие голоски тревожными волнами взбивались вверх, норовили застрять в ухе, вонзиться в память. Студентам моим требовалось несколько усилий, чтобы при чтении перекрыть гул хора и донести до моего напряжённого слуха русскую строчку М.И. Стеблин-Каменского. Мерные слова об исландских сагах, вулканическом песке, «заливе дыма», одиноких ирландских отшельниках и торжественном принятии христианства на островном вече гротескно ложились на буйную и непослушную стихию хора, безуздно несущуюся сквозь переборки университетских коридоров. За окном тучи застыли в созерцании этого невозмутимого наукодейства.