Родственники-рептилоиды

Туман сгущался вокруг Романа с неестественной, почти разумной настойчивостью, обволакивая тело холодной влагой. Белесые щупальца проникали сквозь одежду, касались кожи с особой интимностью, которая бывает у давних любовников или хищника, изучающего жертву перед решающим броском. Мужчина попытался отмахнуться от призрачных прикосновений, но руки двигались в густом киселе, не встречая сопротивления.

Дышать становилось всё труднее. Туман проникал в ноздри, заполнял лёгкие субстанцией, которая не была ни газом, ни жидкостью, а чем-то промежуточным, нарушающим законы физики. С каждым вдохом что-то холодное растекалось по бронхам, заползало глубже, словно искало душу, совесть, грехи.

Звуки изменились. Сначала наступила полная тишина — такая абсолютная, что Роман слышал пульсацию крови в собственных висках: неровный, учащённый ритм, отсчитывающий секунды страха. Затем из глубины тумана начали доноситься другие звуки — шелестящие, скребущие, словно тысячи маленьких когтистых лап царапали металлическую поверхность. К шелесту примешивалось влажное хлюпанье, будто что-то большое и студенистое медленно продвигалось через болотную жижу.

Туман пульсировал, меняя плотность. В какие-то моменты становился почти прозрачным, позволяя разглядеть смутные очертания предметов — угловатых, неестественных, с острыми гранями. В другие — сгущался до полной непроницаемости, создавая ощущение, что Роман замурован заживо в белёсом саркофаге.

И вдруг туман начал отступать, не рассеиваясь, а отползая — так отступает прилив, обнажая мокрый песок и останки морских существ. Только вместо песка Роман увидел грязный, потрескавшийся линолеум, когда-то зелёный, а теперь болотного оттенка с пятнами ржавчины и тёмными разводами.

По мере отступления тумана обнажались очертания помещения — искажённой до неузнаваемости палаты пионерского лагеря, где когда-то размещались мальчики из отряда. Но если раньше это была обычная комната с рядами кроватей, тумбочками и плакатами на стенах, теперь она напоминала смесь больничной палаты и камеры пыток.

Стены, некогда выкрашенные в жизнерадостный голубой, были покрыты облупившейся краской грязно-жёлтого оттенка. Под отслоившимися пластами проступало нечто похожее на сырое мясо — волокнистое, с сосудами, пульсирующее в такт с шелестящим звуком, который становился всё громче.

Потолок провис, образовав глубокие карманы, заполненные тёмной жидкостью. Она медленно просачивалась сквозь тонкий слой материала, падая редкими каплями на пол и на ржавые койки вдоль стен. Из труб отопления, змеившихся вдоль плинтусов, сочилась желтоватая субстанция с резким запахом аммиака и чего-то приторно-сладкого, напоминающего аромат гниющих фруктов.

Кровати, когда-то стандартные, с металлическими каркасами, превратились в искорёженные конструкции, напоминающие орудия пыток. Пружины прорвали тонкие матрасы и торчали наружу зазубренными копьями. Подушки были пропитаны тёмной жидкостью, похожей на свернувшуюся кровь. На некоторых лежали предметы, в которых угадывались школьные принадлежности — карандаши, заточенные до состояния шила, линейки с зазубренными краями, циркули с иглами неестественной длины, поблёскивающие в тусклом свете.

Единственная лампочка под потолком горела неровным, пульсирующим светом, то усиливая, то ослабляя сияние, словно дышала в такт с невидимым дыханием. В болезненно-жёлтом свете комната выглядела ещё зловещей, отбрасывая на стены искажённые тени, которые двигались сами по себе, не подчиняясь законам оптики.

В этом дрожащем свете Роман увидел их — существ, занявших место пионеров в искажённой версии реальности. Они сидели на кроватях, стояли у стен, выглядывали из-за тумбочек. Их было много — десять или двенадцать, точно сосчитать не получалось: они находились в постоянном движении, смещаясь с места на место с текучей грацией, которая бывает только у рептилий.

Кожа, покрытая мелкой чешуёй, влажно блестела в неровном свете, переливаясь оттенками зелёного и болотного. Но самым страшным было то, что под чешуёй проступали человеческие черты — фрагменты знакомого лица, которое Роман узнал бы из тысячи.

Лилия. Его сестра. Её черты проступали сквозь рептильную маску — нежный изгиб губ, ямочка на подбородке, разрез глаз. Но черты были распределены хаотично, словно кто-то разрезал лицо Лилии на кусочки и наклеил их на головы рептилий в произвольном порядке. У одного существа были её глаза, у другого — рот, у третьего — нос, и все вместе они составляли жуткую, фрагментированную версию сестры, размноженную и искажённую до неузнаваемости.

Существа двигались странно — резко, дёргано — движениями, которые вдруг сменялись гипнотической плавностью. Конечности сгибались под неестественными углами, суставы выворачивались наружу, позволяя рукам и ногам двигаться в направлениях, невозможных для человеческого тела. Из-под чешуи, в местах сгибов и на шее, сочилась густая желтоватая жидкость с запахом гнили — тяжёлым, сладковатым ароматом разлагающейся плоти.

https://author.today/reader/549439