Лангри, хозяйка маяка

По ночам нужно спать, котятки. Впрочем, спать нужно не только котяткам, но также кошечкам, котикам и их двуногим. Но мы с моим котеечком ведём традиционно хищный образ жизни, и поэтому по ночам в наши головы стучатся странные идеи :))

В общем, это я к чему? Судя по натиску полуночных слов, скоро будет новая книга. 

Когда Лангри впервые увидела маяк, шёл нудный зимний дождь.

Она стояла на пристани, кутаясь в совершенно неуместную в этой сырости беличью шубку, и смотрела, как серая вода облизывает сваи широкими масляными языками. Чайки орали так, словно их режут заживо. Чемодан, поставленный носильщиком прямо в лужу, уже, кажется, промок снизу и теперь обиженно молчал — не хлюпал, не скрипел, только тяжко вздыхал прорезиненными боками. В переноске тоскливо, на одной ноте, выл Бобс, измученный длинной дорогой.

— Там, — повторил провожатый, тыча пальцем в белёсую муть за косой, — ваш маяк.

Лангри проследила за его пальцем. Ничего не увидела, кроме косых струй и низкого неба, которое набухло влагой и вот-вот грозило лопнуть по шву.

«Безопасный мир, — подумала она. — Тихий, спокойный, надёжный. Как Тирс и хотел...»

Провожатый — сухой смуглый старик с лицом, сморщенным, словно грецкий орех, — зябко повёл плечами и спрятал руки в карманы прорезиненной куртки.

— Дед ваш, Эрхар, царство ему Хранящей, хорошим был смотрителем. Последние лет пятьдесят один управлялся. Мы уж думали, он бессмертный, ей-богу. — Старик хмыкнул. — Ан нет, все туда уйдём.

Лангри молчала.

Она ещё не решила, что чувствует по поводу деда, о существовании которого узнала неделю назад из письма нотариуса. Отец никогда о нём не говорил. Ни разу. Как и бабушка Эрса, которая на деле приходилась Лангри двоюродной бабкой, но была роднее родной. Ни отца, ни мамы, ни бабули Эрсы уже не было в живых. Лангри давно осиротела и привыкла во всём полагаться на себя.

А теперь, выходит, всё это время у неё был дед. А у деда — маяк. И пятьдесят лет одиночества, и покровительство Хранящей, и — вот это всё.

И самое главное — маяк находился в тихом мире, куда не долетают вести о больших войнах. Где не призывают магов, потому что магия тут не особо-то и водится. Где можно просто жить, не оглядываясь через плечо.

Тирс был прав. Она признавала это — с трудом, упрямо стискивая зубы, но признавала. Здесь действительно безопасно. А ещё — уныло, сыро, ветрено и неуютно до ознобной дрожи.

— Проводите меня, пожалуйста, — проговорила Лангри, не сводя глаз со стылых волн.

Старик посмотрел на неё с любопытством, но не стал уточнять куда. И так понятно было. Здесь заканчивались все дороги. Подхватил чемодан, будто тот весил не больше пуховой подушки, и зашагал по скользким доскам к потемневшей от времени лодке.

— Устраивайтесь поудобнее, барышня. Не ближний свет.

Лодка приторно воняла рыбьей смертью.

Лангри втиснулась на узкую скамью, подобрав полы шубки, и всю дорогу смотрела, как весла режут свинцовую воду. Бобс устало ныл, игнорируя любые попытки его утешить. Старик грёб молча, только посапывал носом. На его лицо то и дело летели тяжёлые капли.

Маяк возник внезапно.

Только что была сплошная стена дождя — и вдруг серая хмарь расступилась, выпуская из рукава тёмную обомшелую башню. Она высилась на краю скалистого мыса, вросшая по самое основание. Казалось, она была здесь от основания века, проросла из земли в первые дни творения корявым каменным зубом. Узкие окна-бойницы смотрели на море слепо и безучастно.

Лангри почему-то стало зябко даже под беличьим мехом.

— Красивый маяк, — сказал старик, проследив за её взглядом. — Дед ваш за ним следил, как за дитём малым. Каждую весну белил. Фонарь чистил. Линзы протирал шёлковым платком, представляете? — Он покачал головой, и в этом жесте Лангри почудилась нежность. — А уж как он свет зажигал... Говорят, за сорок вёрст видно было. Суда с полпути возвращались, думали — берег.

— А сейчас? — спросила Лангри.

Старик помолчал.

— А сейчас не зажигает никто.

Дом при маяке оказался двухэтажным, сложенным из дикого камня, с черепичной крышей, на которой мхи устроили себе целое государство.

Внутри пахло сыростью и мышами. В неработающих напольных часах тосковало чужое время.

Лангри вошла, и тишина упала на неё, как рысь-крадница, ломая хребет воли.

Она стояла в маленькой прихожей, сжимая ручку своей сумочки, и слушала, как капает где-то на кухне. Кап. Кап. Кап. Будто сердце у маяка всё-таки было — только билось очень-очень медленно.

Бобс, выпущенный из переноски, уже ходил по комнатам, чихая злобно, но заинтересованно.

Провожатый занёс чемодан, крякнул, оглядел засиженное мухами зеркало.

— Что ж, обживайтесь, барышня. Я пойду. Дел невпроворот.

— Постойте. — Лангри обернулась. — Как вас зовут?

Старик усмехнулся в усы:

— Тобиасом кличут. Шестьдесят лет тут рыбачу, все меня знают. А вы, значит, Эрхарова внучка.

— Внучка, — эхом отозвалась Лангри.

— Ну, бывайте. — Тобиас шагнул к порогу, но задержался. — Вы это... не слушайте никого. Маяк не проклятый. Он просто старый. И одинокий. А душа в нём по сю пору теплится.

Дверь закрылась. Шаги стихли.

Лангри осталась одна.

Она высоко задрала голову, загоняя обратно подступившие слёзы — и не разревелась.

Даже когда обошла первый этаж и нашла в буфете иссохший до пергаментной кожи мышиный трупик, лежащий на стопке выцветших салфеток. Даже когда поднялась на второй и обнаружила, что кровать застелена свежим бельём — кто-то позаботился, видимо, тот же Тобиас, — но поверх одеяла лежит выцветшая фотография в деревянной рамке.

Она не разревелась, когда поняла, что на фотографии — дед.

Молодой ещё, с копной светлых волос и глазами, которые смотрели прямо в душу. Он стоял на этом самом маяке, привалившись плечом к каменной кладке, и улыбался не в объектив, а куда-то в сторону, будто только что увидел кого-то очень родного.

Лангри долго смотрела на него, потом перевернула фотографию. На обороте выцветшими чернилами было выведено: «Эрхар и Айлин. Первое лето. Она сказала „да“».

Айлин. Значит, вот как звали бабушку...

Лангри поставила фотографию на подоконник, лицевой стороной к стеклу. Думать сейчас ещё и о новообретённой бабушке было совершенно невыносимо.

Через час, на кухне, когда полезла в верхний шкафчик за чашкой, она обнаружила аккуратный, перевязанный бечёвкой свёрток. В свёртке оказались дневники: пять толстых тетрадей в коленкоровых обложках, исписанные бисерным почерком.

Первая запись датировалась шестидесятилетней давностью.

«Сегодня я впервые зажёг свет сам. Отец стоял за спиной и молчал. Я думал, он похвалит. Но он только положил руку мне на плечо — тяжёлую, горячую — и сказал: „Запомни этот день, Эрхар. Сегодня ты стал смотрителем. Не служителем, нет. Смотрителем. Маяк — это не служба, это жизнь“. Я тогда не понял. Теперь, кажется, начинаю понимать».

Лангри захлопнула тетрадь.

И наконец-то дала волю слезам.

Идея "Лангри, хозяйка маяка" пришла как продолжение одного старого рассказа.

https://author.today/reader/11294

Правда, в итоге Лангри вынесло к берегам совсем другого моря, но мы же знаем, что все случайности неслучайны :)

Книга будет в жанре бытового фэнтези, тихое, размеренное повествование без крышесносных погонь, романтических безумств, переделов мира и прочего движа. Атмосферный мир, с прозрачной глубиной и простыми смыслами. Я в него уже успела влюбиться...

Публиковать начну сразу по завершении публикации "Борея". Пишу активно, текст уже распахнул крылья, финал вижу чётко. Думаю, процесс точно не затянется. Хочу подать заявку на конкурс бытового фэнтези, кстати - но сперва нужно обложку сочинить :)