Любовь, смерть и/или роботы...?

И мы увидели солнце

Он всегда делал одно и тоже, бережно проводил рукой по гладкому зеркальному боку стола, садился, откидывался на спинку стула, которая в момент обтекала его со всех сторон, как вода, а потом медленно набирал слова на светящейся перед ним панели. Текст вспыхивал перед ним, буквы и символы перемигивались и подпирали друг друга. Сельджу улыбался, наклонялся вперёд, будто желая понюхать, но воздух и свет ничем не пахли. Слегка постукивало где-то на самой грани слышимости, где-то там, за стенами из этих букв, спал Город.

Потом он долго читал, пока красная сетка не пеленала зрачок, и он не начинал судорожно моргать и тереть глаза. Это значило, что пора уходить.

Но на этот раз всё вышло иначе.

Сельджу поднялся, экран потух, кресло распалось, превратившись в чёрный квадрат на полу. Библиотека вокруг дышала тишиной, но тут темнота вдруг отозвалась эхом шагов.

К своему удивлению, Сельджу не кинулся бежать, наоборот, он замер, только мышцы под кожей напряглись и проступили узором.

— Я тебя искала, — сказала она так, словно в его присутствии здесь не было ничего необычного, и продолжила: — Мне не стоит включать свет, могу я подойти ближе? Ты не пахнешь.

— Ты меня видишь?

— Я тебя чувствую. Ты тёплый.

Он шагнул к ней, сердце грело сильнее, чем обычно, и падало глубже вниз, предчувствуя леденеющие пятки. Он поравнялся с юнией, посмотрел сверху вниз на поднятое к нему лицо, заглянул в глаза. То была густая голубая краска с вкраплениями тёмно-синего, и она в мгновение затопила всё вокруг вместе с его головой.

Сельджу зажмурился.

Нет, нет, нет, одёрнул себя джагг, нельзя смотреть, а то чего доброго поверишь, что небо есть, но он-то знает, знает, неба нет!

Он снова открыл глаза и попятился.

Юния — маленькая, гибкая веточка в белом воздушном снегу.

Откуда он помнит про снег?

Её макушка могла бы подпирать его подбородок…

Он сделал ещё шаг назад. Он вспомнил снег, ему стало холодно, он представил, как ложится в белое-белое, как колючие снежинки тают на коже и стекают каплями по плечам, по спине, животу… Он стал медленнее дышать.

— Я тебя не вижу. Ты ещё здесь?

Сельджу молчал.

— Поговори со мной, — попросила юния. Намотала на руку подол платья и, скрестив ноги, уселась на пол. — Днём слишком светло, ни в одном углу не найдёшь даже тени, все запахи знакомы, но ночами я выхожу в Город, мне нельзя, но я иду, в тишине и темноте есть то, чего я боюсь и мне нравится. Совсем ненадолго, но мне кажется, что мир новый, что ты ничего не знаешь, а значит, можешь открыть. То, что не знаешь, всегда важнее того, что знаешь. Оно может тебя изменить.

— То, что знаешь, уже твоё, что твоё, то надёжно, — ответил джагг.

— А что у тебя есть? У меня вот есть моя тайна и твоя тайна теперь. Я знаю о тебе, и значит, ты у меня есть. Ты знаешь обо мне, и я у тебя есть. Ты сейчас уйдёшь, но останешься, и я у тебя останусь.

— Ты странная.

— Джагг не знает, какие нестранные, ему не с кем сравнить. Признайся, джагг, ты просто не можешь подобрать ко мне слово.

— Джаггу надо уйти сейчас.

— Я знаю. Можешь взять меня с собой?

— Нет.

— Можешь, просто думай обо мне.

Юния встала, поправила платье и, не дожидаясь ответа, тихо пошла к двери.

Как только дверь закрылась, Сельджу рванул к стене, в два рывка добрался до своей темноты и лишь когда окунулся в неё, словно в воду, поверил, что жив. Повесил обратно решётку, спустился вниз, коснулся черно-бурой, местами серо-илистой земли и почувствовал себя в безопасности.

Темнота — она его, она в нём, он в ней, они одно целое. Это надёжно. Проползая через нору, чувствуя камни, обдирая кожу, он обещал себе, что больше сюда не вернётся. Никогда.

Нельзя нарушать равновесие. Верх и низ, они связаны, но не соприкасаются, так надо.

Возвращаясь к себе, он плутал тоннелями, шёл, шёл, тянул время. Его там всё равно никто не ждёт. Он ещё не понял, но она уже была с ним, он забрал её с собой. Он нёс этот голос в себе, как воду, и боялся расплескать.

«…просто думай обо мне…»

Так он ходил с ней неделю, потом вторую. Она говорила в нём, она спрашивала, и иногда он отвечал. Вгрызаясь стальным зубом в камень, выгребая тонны земли, стоя по пояс в ледяной воде или лёжа перед костром в душных объятиях одеяла, он рассказывал ей, как его мир велик, даже когда он мал. Что зимой, когда вбитые в потолок металлические опоры раскаляются как угли и светят как звёзды, он, глядя на них, вспоминает изумрудную вязь, пишет на земле слова, которые помнит, и тут же стирает, чтоб никто не видел, но во рту остаётся их вкус. Вкус каждого слова неповторим.

Иногда его накрывает горячка, от жары внутри он лезет на стены, не помогают ни выпущенная на волю кровь, ни яд Каа, ни белые соляные ванны, тогда он уходит от всех, не прощаясь, уходит и ищет муравейник. Ложится и закрывает глаза. И солнце, что прожигало ему вены, распадается в груди на слова. Он говорит, говорит и говорит, пока внутренний шум не покидает его, тогда он лежит в тишине, и ему кажется, что он видит дым.