О любви

Раз уж все сегодня говорят о любви, поделюсь и я отрывком, который, как на мой вкус, является прекрасным примером описания чувств: психологически точным, человечески искренним, без пошлой сентиментальности или истерик. Собственно, другого я у этого автора и не встречала. 

Генрих Бёлль, Завет.

— Что ж, там видно будет, — проронил он. — Пора мне на службу.

Было уже восемь. Только теперь он съел свой бутерброд, выпил еще немного кофе и ушел.

А я выскочил из дому уже через полминуты после него, так и оставив свой завтрак нетронутым.

В четверть девятого я соскочил с велосипеда возле заброшенного кабачка, где какую-то неделю назад я встретил ту девушку и даже говорил с ней. Вокруг было так тихо, что я невольно остановился и прислушался. По-моему, впервые в жизни я ощутил, как бьется мое собственное сердце. Гулкий, частый и сильный стук сотрясал мою грудь, словно незримый молот…

Стараясь не шуметь, я прислонил велосипед к стене и через открытую калитку направился прямиком во двор, откуда мне в первую секунду почудились неповторимо мягкие звуки молочных струй, брызгающих в подойник. Я увидел ее сразу же, да и она, услышав мои шаги, обернулась. Так она и стояла передо мной — руки чуть в стороны, с пальцев еще каплет молоко, волосы на точеной головке стянуты тугим узлом, алые губы приоткрыты от неожиданности, серый замызганный рабочий халатик сполз с левого плеча; она тоже сразу меня узнала и будто вросла в землю — а я уже подходил к ней.

Ни слова не говоря, я обнял ее и какой-то миг еще чувствовал запах ее волос у своей щеки, ее теплое дыхание где-то у своей шеи, но только повернув к себе ее голову для поцелуя, я вдруг почувствовал, что она безучастна и холодна, как камень, а на лице написан такой страх и такой отпор, что я даже испугался.

— Девочка, — шептал я по-немецки, обезумев от боли, — девочка, я же люблю тебя.

Губы ее скривились.

— Laisse-moi, — пролепетала она, — je ne t'aime pas.

Я сразу же ее отпустил, но она даже шага не сделала, чтобы от меня отстраниться, так и осталась стоять, и я увидел, что она сейчас заплачет. Но плакала она от жалости ко мне. Такая мука, должно быть, запечатлелась у меня на челе.

Она мне сострадала, и когда я это осознал, прочел в ее чертах, только тогда я понял, как сильно ее люблю. Даже сострадание ее казалось мне даром небес.

— Девочка, — пробормотал я снова, — девочка!

И только потом повернулся, чтобы уйти, но она окликнула меня каким-то странным, певучим, почти птичьим звуком «О-о» — как оклик из правремен. Она улыбалась.

— Хочешь чего-нибудь выпить? — спросила она.

И, не ожидая ответа, прошла мимо меня, отирая руки подолом халатика и — жестом неповторимо величественной бедности — поправив его на плече. Я, как в воду опущенный, последовал за ней и понуро вошел в дом.

Там я взглянул на свои часы — было двадцать минут девятого. Каких-то пять минут, а для меня весь мир чуть не рухнул в тартарары, и только едва тлеющая розовая полоска слабо мерцала где-то на горизонте, ибо какой же любящий навсегда расстается с надеждой?

Она тем временем откупорила бутылку, наполнила два бокала.

— Очень пить хочется, — тихо сказала она. — С утра — и такая духота.

Мне трудно описать ее улыбку, в ней была нежность с примесью боли, не оставлявшей мне даже искры надежды, но и без тени кокетства — в улыбке этой было что-то непередаваемо человеческое, другого слова не подберу. Она подняла свой бокал, я ответил ей тем же, кивнул и выпил.

Вино было замечательное, прохладное и терпкое, и по лицу ее я увидел, что оно ее освежило.

— Да, — произнес я наконец с трудом, ибо собственная немота давила мне на плечи непосильной ношей, — мне бы хоть иногда просто видеть тебя…

Мы поставили бокалы, и снова она встала и пошла первой, а я молча последовал за ней. Она только еще раз кивнула мне на прощанье — и исчезла.

...Очнулся я от страшного удара грома. В ту же секунду на меня потоком хлынул тяжелый теплый ливень. Я огляделся и сразу же узнал местность: вон та самая рощица, ее дом и в округе никакого другого убежища. Я помчался туда, бросил велосипед у порога и, прижимая к груди пенал, кинулся к дверям.

Не притворяя дверь, я замер на пороге.

Наши связи с природой глубже, проникновеннее, чем мы полагаем. Не знаю, сколько я так стоял, — я был почти без сознания. Но когда я вновь его обрел, оказалось, что я плачу.

Красота рушащегося стеной летнего ливня, вселенская мощь, таящаяся во всякой влаге, видимо, отворила и во мне какие-то живительные ключи. Я плакал. Чудовищная судорога боли в душе вдруг ослабла, я снова был жив.

Трепещущими ноздрями вбирал я в себя живительный, влажновато-сладкий туман, что легкой дымкой поднимался над лугами.

Я плакал…

Внезапно я услышал шаги, они приближались. По шершавым плитам огибающей дом бутовой дорожки шли двое. Дождь уже стихал, падал все мягче. И тут я вздрогнул, будто кто-то с безошибочной точностью вонзил длинную тонкую иглу в самую сердцевину моих нервов: это была походка Вашего брата. Людей, с которыми живешь бок о бок, знаешь лучше, чем кажется. Да, это была его походка. Прильнув к стене темной прихожей, я стоял ни жив ни мертв.

Когда Ваш брат наконец показался, я даже не удивился, увидев его вместе с той девушкой. Велосипед он катил рядом, слегка на него опираясь и повернувшись к своей спутнице лицом, так что и я мог видеть его в полупрофиль. Зато ее лица я не видел — только спину, затылок над чуть склоненной шеей и узенькую полоску щеки, по которой я сразу понял, что она улыбается. В его серьезном, бледном лице застыло нечто вроде счастливой муки, но страшнее всего была та само собой разумеющаяся естественность, с которой эти двое смотрелись в паре. Тихо, не говоря ни слова, только слегка улыбаясь друг другу, они шли рядом — и просто были созданы друг для друга, вот и все.

Не скажу, чтобы я испытал ревность. Тяжело дыша, я стоял, преисполненный боли, и ощущал себя безнадежно лишним. Эти двое почти не прикасались друг к другу, только переглядывались изредка, а я будто прирос к влажной стене полуразрушенного дома и думал о том, как прекрасно, наверное, умереть.

Наконец он склонился над ней, поцеловал и сказал:

— Au revoir, Madeleine , — потом отвернулся и быстрыми шагами направился со своим велосипедом к воротам.

Она кричала ему вслед по-немецки:

— До свидания, до свидания!

Не оборачиваясь назад, она стала подниматься по лестнице, наверно, хотела как можно дольше видеть его с верхней ступеньки, но, наткнувшись на закрытую створку двери, на миг оглянулась, заметила меня и издала истошный, пронзительный крик…

Брат Ваш еще не дошел даже до ворот. Он кинулся назад, подскочил к двери — девушка, не веря собственным глазам, все еще смотрела на меня с ужасом. Он же, подойдя, увидел меня и тотчас все понял.

— Идем, — только и сказал он хриплым голосом.

И я, зажав под мышкой пенал донесений, последовал за ним, как приговоренный, поднял за воротами с земли свой велосипед, влез на него и бок о бок с Вашим братом покатил прочь.

Мы оба даже не оглянулись.