Отрывок из книги-впроцессника "Секрет Актёрского Мастерства"

Отрывок из книги-впроцессника "Секрет Актёрского Мастерства", которую я пишу на конкурс "Обыкновенное чудо".

Публикую не нулевой черновик, конечно, но всё равно могут быть косяки, ошибки, опечатки и временной сбой какой-нибудь, вроде 12 часов дня в один день. (Такое случалось со мной) В любом случае будет ещё несколько редактур, когда допишу, без изменения сюжета. Пока в соответствии с планом книги и двумя вычитками каждой главы, кажется, что текст получается на 90% чистовиком, но это не точно. Остальное буду смотреть после финала.

___________________

— Я могу ещё спросить?

— Конечно. До утра ещё есть время, — он свернул между рядами и пошёл в противоположную сторону зала.

— Я новенькая, в театре никто не объясняет нормально, что я должна делать. Они все странные и… — она вздохнула, подбирая слово, — непонятные. Что такое баланс, например? Как не потерять себя на сцене и в магии? Я, если честно, не решаюсь спрашивать... чувствую презрение к себе и недовольство, и от того теряюсь.

Станиславский долго молчал, потом хмыкнул, и, наконец, произнёс.

— Лучше один раз почувствовать себя глупым и спросить, чем оставаться глупым всю жизнь. Многие ищут лёгкий путь: пытаются заучить мизансцену[1], жесты, скопировать манеру или запомнить ощущения. Но это так не работает. Актёрскому ремеслу можно научиться, а искусству и быть меняющим реальность — нет. Я лишь могу подсказать направление. Ваш поиск должен быть только вашим, вот почему никто не может сказать вам ничего внятного, — он указал на кресла у прохода между рядами, — присядем?

Они сели на два соседних кресла и устремили взгляд на сцену, где в жёлтом свете скользили полупрозрачные фигуры артистов.

— Но я не понимаю, что искать, — честно призналась Муза, — как сделать так, чтобы искренне сыграть роль, следуя вашим главным принципам, и не потерять себя в магии, в чувствах?

— Через правду, — пожал плечами Станиславский так, будто бы этот ответ был заранее очевиден. — Через правду переживания. Не изображайте эмоции, а проживайте их. Гнев, радость, горе, печаль, восторг, всё это есть в вас, существует в вас с самого детства. Не берите это от роли, добавляйте своё в роль, и тогда вы станете стержнем и центром, удерживающим магию.

Муза прикусила губу, придумывая новый вопрос. Ответ на этот казался исчерпывающем, и ей было, о чём подумать на досуге.

— Вы сказали, что вместе с Огюстусом к вам приходил учёный. Его звали случайно не Грей?

— О, — Станиславский поправил упорно сползающее с носа пенсне, — да, именно так. Он мечтал освободить магию эмоций, дать ей жизнь, возможность решать, но… — он вздохнул, — к сожалению, я не в силах был ему помочь. Отпустить магию эмоций или сами эмоции, значит, потерять в них себя. Я не уверен, что с этим можно что-то сделать.

— А что, — подумала Муза вслух, — если роль потребует от меня того, чего я никогда не испытывала? Что делать, если мне придётся, например, играть женщину старше себя, или богиню, или…

— То же, что делают все люди искусства, — Станиславский коснулся пальцем виска, — использовать воображение. Вы в роли, ваша личность, как я уже и сказал, центр, сохраняющий баланс игры и эмоций для удержания вашей магии. Нельзя терять себя ни в одной роли, даже в самой абсурдной и фантастической. Думайте о роли не «как бы я сыграла», а «как бы я жила, если бы…».

Муза множество раз слышала об этом в школе-студии, но никогда ещё ей не преподносили это в такой формулировке, на неё будто снизошло озарение, полное осознание собственного предназначения. А может, Муза просто пропускала такое мимо ушей, потому что ещё не была готова это понять. Она посмотрела на профиль Станиславского, он мечтательно улыбался постепенно светлеющему квадратику высоко под потолком.

— Зеркала теряют форму… — тихо произнёс он, — вам пора.

Муза встала, Станиславский поднялся следом, и вместе они медленно пошли обратно к сцене.

— Последний вопрос, — Муза с мольбой обратилась к нему. — Я не боюсь сцены, никогда не боялась, но с магией эмоций совсем другое дело. Мне… страшно.

— Бояться — нормально, — сказал Станиславский, помогая ей подняться на сцену. Его полупрозрачная рука не давала никакой опоры, но Муза приняла её из вежливости и уважения, ничего в сущности не ощутив. — Страх — это энергия. Направьте её на себя, на своё состояние в роли, пусть он будет частью вашего «я», своеобразным клеем, соединяющим эмоции, игры и магию. Зритель приходит к меняющим, чтобы прожить то, что не может прожить в одиночестве из-за блоков, запретов, травм и социально-моральных норм, ваши эмоции передаются зрителю целиком, очищают, восстанавливают, лечат, меняют и дают жизнь. Катарсис в более полном смысле, чем его понимают обычные люди. Искусство всегда просто и всегда сложно. Всегда пугает и всегда привлекает. В каждом из нас есть страх и желание шагнуть в бездну, когда мы стоим на её краю — с искусством так же. В этом его прелесть. — Он подвёл Музу к зеркалу, через которое она вошла, и вежливо поклонился. — Идите, и помните: сцена — не место для демонстрации силы и таланта, это место откровения. Любите не себя в искусстве, а искусство в себе, и вы увидите, как вокруг вас меняется мир.

У Музы на глазах выступили слёзы.

— Спасибо вам, — прошептала она, краем глаза замечая Арлекина.

Рой в этот момент метнулся сквозь зеркало к ногам Станиславского, и тот поднял его на руки.

— Молодец, хороший пёс, — сказал он, поглаживая Роя между ушей.

В серый квадрат маленького окна под потолком пробился первый луч рассвета.

— Прощайте, — произнесла Муза и шагнула за раму.

— Я приду на вашу премьеру, — услышала она долетевшие вслед слова, но, когда обернулась, на сцене за зеркалом уже никого не было, остались лишь столики и одиноко стоящее фортепиано.