Будущее России

Николай Сергеевич, историк из Москвы, приехал на Алтай не за просветлением и не за красивыми фото для соцсетей. Он приехал умирать. Врачи давали ему полгода — сердце износилось, как старый мотор, уставший гонять кровь по венам пятидесятилетнего мужчины, пережившего два развода и распад страны, которую он любил.

Но Алтай встретил его не покоем, а гулом. Катунь, бирюзовая и ледяная, ревела так, что закладывало уши. Кедры скрипели, словно жаловались на тяжесть неба.

Проводник, молодой алтаец по имени Айдар, привел его на кордон «Трёх Ветров» к своему деду.

— Кайгал-оол не любит гостей, — предупредил Айдар, выгружая рюкзаки из старого УАЗика. — Но тебя примет. У тебя глаза человека, который уже перешел перевал.

— Перешел перевал?

— Неважно. Пойдёмте.

Шаман не выглядел как персонаж из этнографического буклета. Никаких перьев, бубнов с лентами и шкур. Кайгал-оол сидел на крыльце бревенчатого аила в потертом камуфляжном бушлате и кирзовых сапогах. Лицо его было похоже на кору старой лиственницы — темное, испещренное глубокими морщинами, в которых пряталась вековая пыль степей. Он курил трубку, набитую чем-то терпким.

— Садись, — кивнул он на чурбан. — Чай пить будем.

Вечер опустился на ущелье внезапно, словно кто-то выключил свет. Огонь в очаге посреди аила трещал, выбрасывая снопы искр в дымовое отверстие, где виднелись холодные, колючие звезды.

Они молчали уже час. Николай пил густой, жирный чай, и странное дело — сердце, обычно сбоившее к вечеру, билось ровно, в такт дыханию огня.

— Ты приехал спросить, сколько тебе осталось, — не спросил, а утвердил Кайгал-оол, вороша угли палкой.

— Нет, — соврал Николай. — Я историк. Я пишу книгу. О циклах русской истории. Хочу понять… куда мы идем. Все говорят о тупике. О том, что Россия — это вечное повторение пройденного. Меня не волнует сколько мне осталось, лишь бы успеть завершить работу.

Шаман усмехнулся. Звук был сухой, как треск ветки.

— Историки смотрят назад. Поэтому они всегда спотыкаются. Вы видите следы на снегу, но не видите того, кто их оставил. Повторяется, говорите?

Кайгал-оол достал из кармана варган (комус). Маленькая железная подковка. Прижал к зубам.
Звук возник из ниоткуда. Дзынь-иууу… Дзынь-иууу… Это был голос ветра, голос воды, перекатывающей камни, голос самой земли.

Николай закрыл глаза. Ему показалось, что стены аила растворились.

— Ты спрашиваешь о будущем этой земли? — голос шамана звучал теперь не снаружи, а внутри головы. — Слушай.

Дым от очага стал плотным. Он пах можжевельником и полынью. В этом дыму начали проступать образы. Не кино, не галлюцинация, а знание.

Николай увидел карту. Огромную, от Балтики до Тихого океана. Но на ней не было границ. Земля дышала.

— Россия — это не государство, — шептал шаман под ритм варгана. — Это ковчег. Когда мир внизу начнет гореть от жадности и жары, все потянутся сюда. Не за нефтью. Не за золотом. За холодом. За водой.

Картинка сменилась. Николай увидел города Сибири. Но это не были бетонные коробки. Он увидел дома, вросшие в тайгу, покрытые солнечными панелями, похожими на чешую. Огромные купола над садами посреди вечной мерзлоты. Люди не покоряли природу, они растворились в ней. Технологии стали биологическими.

— Мы пережили много царей, — продолжал Кайгал. — Пережили смуты. Пережили тиранов и тщеславных вождей. Почему? Потому что наш народ, как этот кедр. Корни в мерзлоте, а вершина тянется к солнцу. Будущее России не в завоеваниях. Оно в сохранении.

— Почему я всё это вижу? Чем вы меня опоили?

Николай увидел странные летательные аппараты, бесшумные, похожие на огромных стрекоз, скользящие над тайгой. Они несли не бомбы, а семена. Он увидел, как пустыни Средней Азии снова становятся зелеными, потому что инженеры с Севера повернули не реки, а саму структуру климата.

— Но будет трудно, — голос шамана стал жестким. — Очень трудно. Прежде чем наступит день, ночь будет самой темной. Железо должно перегореть, чтобы стать сталью. Люди будут искать правду в экранах, а найдут её только в земле. Те, кто останутся здесь, станут хранителями. Хранителями чистоты.

Варган замолк.

Николай открыл глаза. Его трясло. То ли от холода, то ли от увиденного. В очаге догорали угли.

— Это правда? — хрипло спросил он. — Или это просто мои мысли и фантазии?

Кайгал-оол выбил трубку о каблук сапога.

— Правда — это то, во что ты веришь. Ты историк. Ты знаешь: Россия умирала сто раз. И сто раз воскресала. Потому что её душа не в столицах. Она здесь. В тишине. В терпении.

Утром Николай вышел из аила. Солнце заливало долину таким ярким светом, что больно было смотреть.

Он чувствовал себя странно. Слабость ушла. В груди, там, где раньше был тупой комок боли, теперь было тепло и пусто, как в храме после службы.

Кайгал-оол колол дрова у ручья. Он даже не обернулся.

Николай подошел к УАЗику. Айдар уже прогревал мотор.

— Что он тебе сказал? — спросил парень, выруливая на тракт.

— Сказал, что мы ковчег, — задумчиво ответил Николай, глядя на проплывающие мимо горы. — И что корни у нас крепкие. Я понял только одно - всегда темно перед рассветом.

Он достал блокнот, чтобы записать детали ночного разговора, пока не забыл. Но вместо слов его рука нарисовала дерево. Огромное, раскидистое дерево, которое держит на своих ветвях города, людей и звезды.

Николай не знал, сколько ему осталось — полгода или двадцать лет. Но страх исчез. Он понял главное: история не заканчивается. Она просто меняет русло, как весенняя Катунь. И в этом новом русле России отведена роль не жандарма и не жертвы, а садовника, который терпеливо ждет, когда сойдет снег, чтобы посадить новый лес.

На приборной панели старого УАЗика лежала веточка можжевельника. Она покачивалась в такт ухабам, словно маятник, отсчитывающий время новой эпохи.

Рассказ .Дмитрий Джулиус.Очень интересно.