"...Тот, чье имя написано на воде"

В ту ночь 31 октября 1795 года на небе зажглась его маленькая  яркая звездочка, которая светила ему  всю его  короткую жизнь. Как еще объяснить  необыкновенную стойкость мальчика, потом подростка, а потом  и молодого человека к тем многочисленным  ледяным или испепеляющим испытаниям, которые уготовала ему судьба? Он был первенцем у молодых счастливых родителей, занимавшихся  прокатом лошадей  в Лондоне.  Позже, с перерывами в два года  на свет появились три его брата и младшая сестра. Все начиналось ярко и радостно, как это и бывает в детстве у большинства.

Жил-был один мальчишка,
Такой-сякой пострел!
Сидеть спокойно дома
Мальчишка не хотел...

Трагический клубок испытаний начинает разматываться в его жизни с 8 лет - его отец неудачно падает с лошади и разбивается насмерть -  впечатлительный мальчик познает смерть близкого человека и  становится старшим мужчиной в семье. Мать пытается повторно выйти замуж, но неудачно: из-за семейных неурядиц детей отправляют  к ее родителям в Энфилд - небольшой город в 15 километрах от Лондона (сейчас это густонаселенный северо-восточный район Лондона). Там, среди просторных сельских ландшафтов  - рек, лесов, полей,  изобилующих птицами и  цветами, городской мальчик растворял как умел свои детские боль и горечь в  ежедневных прогулках, и всем своим существом погружался  в магию природы . Там же он начал ходить в частную школу преподобного Джона Кларка.  Это была необычная школа: ее основатель и директор придерживался прогрессивных взглядов и, наряду с обычными предметами того времени - латынью и греческим, - он включил в программу современную литературу (Мильтона, Спенсера) и  устроил в школе обширную библиотеку, где мальчик проводил всё свое свободное время.
 Сын директора - Чарльз Кларк - стал ближайшим другом мальчика на весь период его обучения  в школе и позже. Именно  он стал его  первым проводником в мир поэзии.  После того, как Чарльз познакомил мальчика с поэмой Спенсера «Королева фей», его маленький друг впервые отчетливо осознал  в себе поэтические чувство и призвание, которые не оставляли его уже до конца жизни.

... Но еще долго, долго мне звучали
Твои слова, и я молил тогда:
"Да минет стороной его беда,
Да сгинет зло, не причинив дурного,
С ним все на свете празднично и ново:
Труд и забава, дело и досуг...
Я словно вновь сейчас с тобою, друг..."

Так получилось, что семь лет школы Энфилда составили всю основу образования будущего поэта и сформировали ядро его личности. В 1810 от туберкулеза умирает его мать -   дети становятся сиротами.  Опекуны, назначенные 15-летнему юноше, решают прервать его обучение в  школе Кларка  и направить своего подопечного по практической стезе:  в Эдмонтоне (пригород Лондона) они устраивают его помощником к местному хирургу и аптекарю.  Новый наставник  был абсолютно равнодушен к поэтическим интересам юноши и не оставлял ему свободного времени ни для чтения, ни для  поэзии. Через год юноша разрывает с хирургом и возвращается в дом к бабушке, братьям и сестре, которые к тому времени тоже перебрались в Эдмонтон. По настоянию опекунов он теперь самостоятельно готовится по медицинской линии. Университет (Оксфорд или Кембридж) был ему заказан - и как представителю среднего сословия,  и как финансово необеспеченному (опекун оказался нечистым на руку и потратил деньги  из наследства на свои чайные дела).
Его целью была одна из лондонских больниц для обучения там и приобретения "настоящей профессии".  В 1815 он поступает на обучение в больницу Гая, а через год в 1816 заканчивает обучение, получает лицензию аптекаря и уже подумывает начать свою частную практику, так как очень нуждается в средствах, но... понимает для себя окончательно, что его призвание - поэзия и он хочет все свои силы отдавать только ей!  

Прочь, прочь отсюда! Я умчусь с тобой -
Не Бахусом влеком в тупую тьму -
Но на крылах Поэзии самой,
Наперекор строптивому уму!
Уже мы вместе, рядом! Ночь нежна,
Покорно все владычице Луне,
И звезд лучистые глаза светлы,
И веет вышина
Прохладным блеском, тающим на дне
Тропинок мшистых и зеленой мглы...

Этому решению способствовало знакомство с критиком, писателем и журналистом, не чуждым политике,  Ли Хантом - они познакомились  в конце 1816, после того как Ли Хант отсидел два года в тюрьме за обвинение в клевете на правительство. Хант становится старшим другом и покровителем начинающего поэта...

За слово правды, для властей нелестной,
Был честный Хант посажен под замок.
Что из того, раз он душою мог
Парить, как жаворонок поднебесный?

В 1817 выходит первый сборник стихов юноши - ученический, но бесспорно талантливый...

За полосою долгих дней ненастных,
Мрачивших землю, наконец придет
Желанная теплынь - и небосвод
Очистится от пятен безобразных.

Май, отрешась от всех забот несчастных,
Свои права счастливо заберет,
Глаза овеет свежестью, прольет
Дождь теплый на бутоне роз прекрасных.

Тогда из сердца исчезает страх
И можно думать обо всем на свете -
О зелени - о зреющих плодах -
О нежности Сафо - о том как дети
Во сне смеются, - о песке в часах -
О ручейке - о смерти  - о Поэте.

Этот первый публичный стихотворный опыт поэта был осмеян официальной критикой. Ведущие литературные обозреватели того времени   восприняли молодого поэта как выскочку-неудачника из низов:
 
Этот мальчик ..., который обучался хирургии, написал книгу стихов… Наш совет мистеру... — вернуться к своим пластырям и пилюлям!   

Чопорная и высокомерная английская литературная богема считала, что поэзией могут заниматься только джентльмены- аристократы, а кружок Ли Ханта она называла "кокни-школой" (кокни - уничижительный термин для лондонского простонародья) и относилась к нему с презрением. Из 500 экземпляров тиража сборника было продано около 150, остальное лежало на складах издателей. Это, конечно ударило как по самооценке юноши, так  и по его материальному положению - он остался должен издателям!  Но он держался с достоинством - ведь его звезда светила ему в это время ярким и ровным светом и он оставался верен ей!

Когда мне страшно, что сомкнется тьма,
Покуда думы не собрал пером,
Покуда книги, словно закрома,
Созревшим не заполнились зерном;

Когда я вижу ночи звездный лик,
Горящих букв загадочную сеть,
И думаю, что можно не успеть
Запечатлеть счастливый этот миг;

И сердцем понимаю, что тебя,
Прекрасную, мгновенную мою,
Уж мне не встретить, мучась и любя, -
Тогда один, оцепенев, стою
Над бездной мира - и в глухую ночь
Любовь и слава отлетают прочь!


В 1818 выходит отдельным сборником его первая поэма "Эндимион", основанная на  новой трактовке греческого мифа о пастухе, влюбленном в Луну. Молодой автор посвятил ее Томасу Чаттертону - непризнанному при жизни поэту-романтику, жившему за полвека до описываемых событий, и покончившему с собой в нищете и забвении.

...Мы чувствуем явленья и предметы
Невторопях; напоминает это
Любовь ко храму, к облаку и к роще,
Напоминает о волшебной мощи
Луны, что к нам приходит постоянно,
Пока все это свыше осиянно,
В сознанье, в душах не оставит знаки,
Что не стереть при свете и во мраке
И мы умрем, когда о них забудем.
Вот почему мне захотелось людям
Поведать о судьбе Эндимиона...

Критика, как и при выходе первого сборника,  не осталась равнодушной - она была похожа на бешеную травлю!    

Этот молодой человек, который оставил профессию хирурга, чтобы стать поэтом, не научился даже азам своего ремесла… Его "Эндимион" — это неистовая, бессвязная галиматья…

Внешне автор стойко пережил эту бурю, но написал друзьям:

Я не боюсь критики, но я никогда больше не напишу ни строчки!

Биографы поэта склонны считать, что нервный стресс из-за этой убийственной критики способствовал снижению иммунитета и заражению туберкулезом от своего младшего брата Тома, за которым старший брат ухаживал до его смерти осенью 1818. Далее болезнь постепенно прогрессировала. Несмотря на это,  его обещание в письме друзьям оказалось невыполненным: лучшие произведения поэта появились в его самый плодотворный год жизни - 1819.  Путешествуя со своим другом Чарлзом Брауном - этот друг  взял на себя заботу о быте и здоровье поэта в это время - он за несколько месяцев создал более трех десятков своих главных произведений, обессмертив в будущем свое имя:  5 знаменитых од, 2 большие поэмы, 6 сонетов, несколько баллад и лирических стихотворений, наброски ко второй поэме «Гиперион», которая осталась незавершенной.

Высокий мир! Высокая печаль!
Навек смирённый мрамором порыв!
Холодная, как вечность, пастораль!
Когда и мы дар жизни расточив,
Уйдем - и вслед несбывшимся мечтам
Придет опять надежда и мечта
Тогда, не помня о минувшем зле,
Скажи иным векам и племенам:
"В прекрасном - правда, в правде - красота;
Вот все, что нужно знать нам на земле"

Третий сборник, в который вошли эти произведения, был издан в июле 1820, - критика отреагировала на него либо молчанием, либо умеренно негативно. Поэт сам держал этот сборник в руках и делал его окончательную корректуру, но он был  уже сильно ослаблен болезнью, уже почти равнодушен к успеху или неудаче своей поэзии, и переключился в основном на переписку с друзьями и, конечно,  со своей возлюбленной Фанни Брон.

Как мне воспоминание стереть,
Слепящий образ твой прогнать из глаз?
Час минул - только час!
Есть память рук - любимая, ответь,
Чем вытравить ее, как истребить
И вновь свободным быть?

Они с Фанни нежно любили друг друга и были уже давно и тайно помолвлены, но поэт-медик прекрасно понимал смысл симптомов, которые наблюдал у себя: он отпустил свою любовь, расторгнув помолвку.  Письма к друзьям и возлюбленной тоже стали неотъемлемой частью творчества поэта - фактически, его предсмертной исповедью перед самыми близкими людьми.

Вот эта теплая рука еще живая,
Столь пылкая в пожатье благодарном,
Потом, когда она навек застынет
В могиле ледяной, - еще придет
Так нестерпимо сны твои тревожить
Что ты захочешь собственную кровь
Отдать из жил, лишь бы ее наполнить
Горячей жизнью, вот она - гляди -
Протянута к тебе...

В сентябре 1820 его новый друг и поклонник - художник Джозеф Северн - бросил свою художественную академию и согласился сопровождать умирающего поэта в Рим, в надежде что мягкий климат смягчит симптомы болезни.

Благословенна Англия! Вовек
Другой земли для счастья мне не надо;
О чем еще мечтать, дыша прохладой
Ее лесов, ее небыстрых рек?

Но иногда мне видится побег
К долинам италийским; и громады
Суровых- Альп мои объемлют взгляды,
И их слепит вершин алмазный свет...

23 февраля 1821 поэта не стало. Ему было 25.

История его жизни - это проникающая глубоко в душу драма гения, заключенного в клетку обстоятельств и своего времени, но язык не поворачивается называть ее трагедией. Его стихи, несмотря на злобную критику и неприятие образованных  современников,  уже поднялись над временем и пространством  и несут нам сегодня свет той самой звезды из его вселенной - струящийся  и вдохновляющий свет вечного утра!    

Его похоронили на протестантском кладбище в Риме. Друзья - Чарльз Браун и Джозеф Северн - сделали на небольшой прямоугольной мраморной стеле следующую надпись-эпитафию:

  «Здесь лежит прах  МОЛОДОГО АНГЛИЙСКОГО ПОЭТА, который на своём смертном одре  с болью  и горечью  сердца из-за злобы  своих врагов пожелал, чтобы эти слова были высечены на его надгробии: "Здесь лежит Тот, чьё Имя было написано на воде".»

Последняя фраза действительно была заранее придумана самим поэтом:

"Here lies One whose Name was writ in Water", 

а свое имя он попросил даже не упоминать в эпитафии.  Он был уверен, что потерпел неудачу и хотел быть забытым.  
Его звали Джон Китс...