Флешмоб обломов, разочарований и не оправдавшихся ожиданий

Тик-так… Час расплаты настал. Драпнуть не получилось… а куда драпнешь с яхты в открытом море? Не настолько я русалка, увы… А всю дорогу до нее Тьяго заботливо и крепко держал меня за руку. Да и нет у меня на очередной побег уже ни сил, ни желания. В конце концов, это нечестно по отношению к пирату, который со своей стороны выполнил все, что обещал. Даже с лихвой. Йен жив и свободен, остальные тоже… Аллигатор мертв. Подал его мне на блюдечке как десерт, хоть и рычал, что это только его добыча. Наверное, я чудовище… но ни капли сожаления или жалости к погибшим я не испытываю. Чувствую себя уставшей, разбитой и опустошенной. Так всегда бывает, когда вершина покорена, цель достигнута. А надо, вероятно, улыбаться и излучать сексуальность? Ти, всю дорогу кипевший веселой злостью и энергией, раздававший тычки и распоряжения, тоже как-то помрачнел. Цедит ром, развалившись в кресле в своей каюте, еще более роскошной, чем на «Святой Марте», сверлит меня непонятным каким-то взглядом.

— Ну что ж, детка, я свое слово сдержал. Твой ход, — наконец говорит он. — Вообще, я думал, ты попытаешься улизнуть… мисс Побег. Твой щенок так и целился мне в глотку. Придется ему потерпеть, подождать своей очереди.

— Йен мне просто друг, — огрызаюсь я.

— Ах, да… Гордого носителя бейджа «бойфренд» зовут Майки. Ему тоже придется подождать.

Похоже, сеньор Монтеро все еще в обидах. Чмок в лобик был так… эмоциональным порывом. Может, как раз сейчас и отыграется… по полной. За все.

— Умыться дашь? — спрашиваю я, отставив свой бокал.

— Конечно. От тебя коровником знаешь как наносит? Не хочу целых полчасика это нюхать, — ехидно отвечает он. — Я тоже в душ. Можешь воспользоваться моей ванной.

Тьяго выходит, хлопнув дверью. Я стаскиваю провонявшую дымом одежду и отправляюсь в роскошную ванную. Впрочем, мне сейчас не до антуражей. Встаю под душ. Включаю воду. Теплые струи смывают грязь и усталость прошедшего боя. Неужели мы это сделали? А ведь круто было, черт подери!

Моюсь не спеша, подсознательно оттягивая неизбежное. Настрой Ти мне не нравится. Похоже, сейчас я огребу унижения полной ложкой… Живое воображение — враг мой. Куда бы засунуть его вместе с гордостью и гонором на ближайшие полчаса?

Блин, а если он садист?

Что значит — если?! Он и есть садист! Вспомни тех, в клетке… и головы на кольях. Он же пообещал тебе развеселые полчасика? Изобьет, изнасилует, остатки отдаст бойцам. Под ложечкой тоскливо ноет. Это не страх, скорее — досада от неизбежно надвигающейся неприятности. Интересно, буду ли я когда-нибудь снова бояться, как все нормальные люди?

Но как ни тяни, а выходить надо. В полотенце завернуться? Да он уже всю меня разглядел… толку невинность блюсти, когда живот к подбородку, как говорится. Даже в зеркало не смотрю. Не хочу себя видеть.

Коротко вздохнув, как перед прыжком с вышки, выхожу. Тьяго еще нет. Эпиляцию он там делает, что ли? Стою как дура посреди каюты, смотрю на необъятную кровать. Чего делать-то? Лечь? Ноги раздвинуть? Развалиться на боку в позе одалиски, зазывно улыбаясь? Как ведут себя, когда занимаются сексом в качестве оплаты за услугу? Ну нет у меня такого опыта. Надеюсь, он скажет, чего хочет.

Тьяго появляется тихо. На нем только полотенце, обернутое вокруг узких бедер. На боку и плече свежий синячище, весь в ссадинах. На горле багровые отпечатки пальцев. Как Аллигатор ему шею не свернул… удивительно. А вот швы от той пепельницы, наверное, уже снять можно…

Он обходит меня, как новогоднюю елку, словно впервые видит. Приближается вплотную, так, что наши тела почти соприкасаются. Но не трогает, не целует. Просто смотрит сверху вниз: внимательно, изучающе. Словно хочет что-то разглядеть такое во мне… чего не разглядел за эти дни. Потом широким жестом показывает на кровать. Ложусь. Лежу, пялюсь в потолок. Ну, типа, приступай. В голове пусто. Мне даже не стыдно. Никак как-то.

Но Тьяго что-то не торопится топтать мои сады. И это с его-то темпераментом? Смотрит, склонив голову на бок. Садится рядом, касается моей щеки, не спеша ведет грубой ладонью по груди, животу, бедру, вниз по ноге. Мышцы невольно сжимаются, тело напрягается. Потом ладонь возвращается, задерживается на бедре, поглаживая. Я прикусываю губу. Он наклоняется и негромко спрашивает:

— Приготовилась высоко страдать? Гнусный подонок будет трахать хорошую девочку, ангелочка прям, а она будет стоически терпеть и на лбу у нее будет гореть табло: Майки, любимый, прости!

А вот это он зря… Раздражение всплескивает в груди, пока не сильно.

— Я обидел тебя? Обманул? Сделал тебе больно?

— Твои люди меня обстреляли через минуту после нашего знакомства! А еще ты обоссал мою ногу, — парирую я. — Но в остальном… ок, ты был почти милым. Признаю.

— Поэтому ты сжимаешься от моих прикосновений, словно по тебе Лотти ползает? Я так тебе противен?

— Господи… а тебе не все равно? Просто делай, что хочешь.

— Нет, б**ть, мне не все равно! Когда мне все равно — я иду к тетке Фло и беру любую смазливую шлюху!

— Со мной такое впервые, уж извини, я не профессионалка. По щелчку изображать страсть не умею. Скажи, чего хочешь… Что мне сделать?

Глаза испанца наливаются яростью, темнеют. Ноздри раздуваются. Широкая грудь ходуном ходит.

— Я похож на насильника? — ледяным тоном интересуется он.

Вот сейчас похож… немножко. Его пальцы почти впиваются в мое бедро. Наверное, лучше промолчать.

— Я, б**ть, похож на насильника, я тебя спрашиваю?! Изнасилование — удовольствие для мудаков вроде твоего Болтливого Зака! Я похож на мудака?

— Нет.

— Тогда одевайся и проваливай к себе! Не хочешь меня — и не надо! Нах*й мне такого не нужно! Как подойдем к берегу, Санчес тебя отвезет, куда скажешь. Ты мне ничего не должна.

Он падает в кресло, а я выбираюсь из кровати, совершенно ошарашенная, и начинаю одеваться. Почему-то при этом чувствуя себя последней дрянью.

Тьяго сверлит меня тяжелым взглядом, на скулах желваки ходят. Бросив шнуровать ботинки, подхожу к нему.

— Ты славный, Ти… правда. Несмотря на все твои заскоки. Спасибо тебе большое. Прости… за мою резкость. Просто… столько всего навалилось. Трудно быть милашкой, когда тебя то крадут, то продают… то покупают.

Я медлю секунду, потом провожу ладонью по жестким влажным волосам, по щеке с рубцом старого шрама.

— Оставь жалость для своего рабенка, — резко говорит он, отшатываясь. — Убирайся. Ты мне больше не интересна.