Как Ленин хотел пересадить нас на латиницу

Представьте: начало двадцатых, вы сидите в коммуналке, читаете свежий номер газеты, а буквы там… странные. Вместо «мы» — «my», вместо «хлеб» — «hleb», а слово «яблоко» превратилось в «jabloko». И вы не в Европе, вы всё ещё в Советской России, просто Луначарский уговорил Ленина попробовать.

Идея витала в воздухе густо. Товарищ Луначарский, человек театральный, говорил: «Латиница — это прогресс, это голос Маркса, это будущее!» Ленин поправлял пенсне и сомневался: «Народ запутаем, Анатолий Васильевич». Но попробовать решили. Для начала перевели на латиницу языки народов Кавказа и Севера, чтоб не шокировать русских. Азербайджан бойко застрочил латинскими буквами, коми подтянулись, к тридцатым годам уже шестьдесят языков СССР стучали по клавишам «новым алфавитом». Дело шло к тому, что и великий и могучий реформируют.

Лингвисты уже потирали руки, выкатили три варианта, готовые переодеть Пушкина в латинский костюм. И тут случилось то, что случается всегда. Во-первых, Ленин ушёл, у руля встал Сталин, который к экспериментам относился прохладно. Во-вторых, учителя взвыли: дети писали «щуку» через «ş», путались и хотели обратно «щ». В-третьих, интеллигенция тихо намекнула: ребята, «Евгений Онегин» кириллицей написан, не выкорчёвывайте душу вместе с буквами.

И ветер переменился. Латиница из символа прогресса быстро стала «буржуазным пережитком». Всех срочно переучили обратно, а идею спрятали в архив под гриф «не прижилось».

Иногда и сейчас крикнут: «Давайте уже перейдём! Удобно же!» Но попробуйте написать «подъезд» латиницей, сразу поймёте, почему не взлетело. Или слово «счастье». Или простое «ещё». Кириллица — это не просто буквы, это наша история с её шипящими и твёрдыми знаками. Пока мы пишем «jabloko» только по пьяни или когда клавиатура слетела, всё идёт правильно. А вы бы хотели читать «Войну и мир» латиницей?