«Три — и я убью»: как детская считалочка стала сердцем романа

Есть вопрос, который мне задают чаще всего: откуда берутся идеи?

Честный ответ звучит немного неловко. Из случайной фразы в маршрутке. Из сна, который почти забылся к утру. Из детской песни, которую вдруг слышишь по-другому — и понимаешь, что никогда раньше не слышал правильно.

Пролог моего романа начался именно так.

Я наткнулась на статью о детских считалках. Не о милых, а о тех, которые принято считать «просто стишками» — и никогда не задумываться, что в них написано.

Вы знаете Ring Around the Rosie? Ту самую, где дети берутся за руки, кружатся и падают? «Ring around the rosie, a pocket full of posies, ashes, ashes, we all fall down».

Одна из версий её происхождения связана с чумой. «Rosie» — розовые пятна на коже заражённого. «Posies» — букетики цветов, которые носили, чтобы отбить запах смерти. «We all fall down» — ну, тут всё понятно.

Дети играли в эпидемию. Смеялись. Падали на траву. И играли снова.

Я не могла выкинуть этот образ из головы. Потому что в нём есть что-то очень точное про то, как работает человеческая память: слова переживают свой смысл. Они передаются из уст в уста, из поколения в поколение, пока не становятся почти бессмысленным звуком. Почти.

И тут я задала себе вопрос: а что, если слова помнят, даже когда люди — нет? Что, если считалка — это не просто ритм, а что-то вроде записки, оставленной давным-давно? Послание, зашифрованное в детскую игру именно потому, что дети донесут его туда, куда взрослые уже боятся заходить?

Так родилась считалка из пролога.

«Зеркальце, зеркальце на стене,

Покажи, кто живёт во мне.

Раз — и я смеюсь,

Два — и я люблю,

Три — и я убью».

Мелодия весёлая. Высокая, звонкая, похожая на колокольчик. Та, под которую хочется прыгать через скакалку. Но слова — совсем не детские.

Именно в этом контрасте и живёт весь ужас, который я хотела передать. Не в монстрах. Не в тёмных коридорах. А в том, что что-то страшное может быть абсолютно привычным. Что дети в Инверморе поют эту считалку уже триста лет — и никто не спрашивает, откуда она взялась. Матери одёргивают: «хватит петь эту гадость». Бабки крестятся. Но песня живёт.

Потому что её никто не придумал. Она просто появилась — через неделю после того, как девятилетняя девочка из поместья Торнфилд ушла на болото и не вернулась. Местные дети вдруг начали петь новую песню. Никто не учил их словам. Они просто знали — все разом, будто мелодия пришла во сне.

Когда я написала этот образ, я поняла: вот оно. Вот ключ ко всему роману.

Потому что роман — про идентичность. Про женщину, у которой внутри несколько «я». Про зеркало, которое показывает не то, что ты ожидаешь увидеть. И считалка — это не просто атмосфера, не просто готический декор. Это главный вопрос книги, вложенный в уста детей:

«Сколько лиц в пяти осколках?

Сколько душ в одной девчонке?»

Дети спрашивают это, смеясь и кружась. Они не знают, что спрашивают. Именно поэтому вопрос звучит так страшно.

Взрослый не решится спросить такое вслух. Это слишком опасно — допустить, что ответ может оказаться числом больше одного.

Мне кажется, лучшие прологи работают именно так: они задают вопрос, на который читатель получит ответ только в финале. И когда я дописала последнюю страницу романа, я вернулась к считалке и перечитала её снова.

Она зазвучала совсем иначе.

Это, наверное, и есть самое приятное в писательстве — момент, когда понимаешь, что написал что-то умнее, чем думал.