О "Ревизоре" Гоголя

19 апреля 1836 года на сцене Александринского театра в Санкт-Петербурге состоялась премьера комедии Гоголя «Ревизор». Трудно переоценить значение этого события как для театральной жизни России, так и для развития нашей культуры в целом. Символично, что на премьере присутствовал Император Николай I, который лично разрешил постановку этой великой комедии Гоголя. 

Хорошо известно, что литературная цензура во времена правления Николая I была довольно строгой, и сам Николай I зачастую выступал в роли цензора и относился к этому делу серьезно и добросовестно. Основной критерий, которым он руководствовался, заключался в том, что во всяком литературном произведении не должно было быть никакой критики царской власти, причем не только его власти, но царской власти вообще как института правления. За пределами этой очерченной области его мнение зависело от многих других моментов и могло меняться в зависимости от различных обстоятельств, в том числе от того, какое впечатление на него оказывало произведение, — и сам автор. 

По мнению некоторых исследователей, причиной разрешения постановки «Ревизора» было то, что «Царь не понял ее сатирического смысла, решив, что в пьесе рассматривается анекдотическое происшествие в одном из уездных городов, что здесь речь идет об отдельных злоупотреблениях чиновников, которых неизбежно постигает рука правосудия; в этом смысле и была понята фигура жандарма, извещающего о прибытии настоящего ревизора». (История русского драматического театра. В 7-ми т. Ред. коллегия: Е. Г. Холодов (гл. ред.) и др. Т. 3. 1826-1845. М. «Искусство», 1978, с.74).

Мне же думается, что здесь были другие причины. Во-первых, это мастерство Гоголя, характеры персонажей были так хорошо схвачены и необычно поданы писателем, что они произвели впечатление на Николая I. Другой причиной было то, что Николай Iочень хорошо понял ее сатирический смысл, ибо прекрасно знал, что прототипы персонажей комедии не отдельные исключения на российских просторах, а явления достаточно часто встречающиеся. Третьей причиной было заступничество за пьесу Гоголя. «Жуковский, князь Вяземский, граф Виельгорский решились ходатайствовать за Гоголя, и усилия их увенчались успехом. «Ревизор» был вытребован в Зимний Дворец, и графу Виельгорскому поручено его прочитать. Граф, говорят, читал прекрасно; рассказы Бобчинского и Добчинского и сцена представления чиновников Хлестакову, очень понравились, и затем по окончании чтения последовало Высочайшее разрешение играть комедию». (

Как прошло первое представление.

«Зала наполнилась блистательнейшею публикою, вся аристократия была на лицо, зная, что Государь обещал быть в театре… Успех был колоссальный. Публика хохотала до упаду и осталась очень довольною исполнителями. Государь, уезжая, сказал: «Тут всем досталось, а более всего мне». Несмотря на то запрещения комедии не последовало и она игралась беспрестанно». (Вольф А.И. Указ. сочинение, с.49, с.50).

Другое свидетельство.

«Комедия Гоголя «Ревизор» наделала много шуму. Ее беспрестанно дают — почти через день. Государь был на первом представлении, хлопал и много смеялся. Я попал на третье представление. Была государыня с наследником и великими княжнами. Их эта комедия тоже много тешила. Государь даже велел министрам ехать смотреть «Ревизора». Впереди меня, в креслах, сидели князь <А. И.> Чернышев и граф <Е. Ф.> Канкрин. Первый выражал свое полное удовольствие; второй только сказал:

— Стоило ли ехать смотреть эту глупую фарсу.

Многие полагают, что правительство напрасно одобряет эту пьесу, в которой оно так жестоко порицается». ( Никитенко А.В. «Дневник» в 3-х томах, Гослитиздат, Ленинград, 1955г., т.1, с.182).

   С резкой критикой комедии Гоголя выступил (хорошо известный своими нападками на Пушкина)  Фаддей Булгарин  в газете «Северная Пчела», в которой он сам был редактором. «В каком-то городке, — возмущается в статье Булгарин, — перед которым Содом и Гоморра то же, что роза перед волчцем, живут люди, у которых автор Ревизора отнял все человеческие принадлежности, кроме дара слова, употребляемого ими на пустомелье. Городничий, земский судья, почтмейстер, смотритель училищ, попечитель богоугодных заведений, представлены величайшими плутами и дураками. 

      Помещики и отставные чиновники — ниже человеческой глупости. Жена и дочь городничего — кокетки, которых не только нельзя найти в малом городишке, но которые даже и в больших городах живут не во всех частях города и не на всех улицах. Купцы и подрядчики — сущие разбойники; полицейские чиновники — ужас! В этом-то городишке все крадут, берут взятки, делают величайшие глупости, сознаются чистосердечно друг перед другом в своих плутнях и даже преступлениях, (например, почтмейстер, говорит, что он всегда распечатывает чужие письма, из одного любопытства), и живут да поживают дружно и мирно, приводя только в недоуменье зрителя, не понимающего, каким чудом этот городишко, в котором нет честной души, может держаться на Земном Шаре…»  («Северная Пчела» 1836г. 30 апреля №97). 

Критикуя Гоголя, Булгарин, все же, вынужден признать, что «Ревизор нравится публике, то есть публика смеется и хлопает. Да и нельзя не хохотать! Это презабавный фарс, ряд смешных карикатур, которые должны непременно заставить вас смеяться. Нравится этот фарс потому, что он устремлен против того, что всем не нравится, а именно, против взяток, которых не любят, на бумаге, даже те, кто их берут». («Северная Пчела» 1836г. 1 Мая №98).

Указывая в качестве недостатка произведения то, что ситуация, описанная в «Ревизоре» не может реально существовать и является чистой выдумкой, Булгарин лукавит перед читателями своей газеты: ему хорошо известно, что ни писатель, ни драматург не обязаны в своих произведениях объективно и точно воспроизводить действительность, и тот и другой могут сгущать краски и использовать гротеск. Поэтому ближе к концу статьи, обращаясь уже, скорее, не к своим читателям, а к самому Гоголю, Булгарин смягчает свою критику и более того указывает на произведение Мольера, признанного всеми драматурга, которое относится к тому классу, к которому, по его мнению, можно отнести и «Ревизора» Гоголя.

«Высказав откровенно наше мнение о комедии Ревизор, — пишет он, — которую мы почитаем не комедией, но презабавным фарсом, в роде Мольерова фарса Скапиновы обманы, и проч., мы вовсе не думаем вооружаться против таланта автора». («Северная Пчела» 1836г. 1 Мая №98).

 Если внимательно присмотреться к позиции Булгарина, то хотя он и несколько смягчил в конце свой тон в отношении комедии Гоголя «Ревизор», он на самом деле ее не принял. Легко заметить, что Скапионовы обманы Мольера (в современных театрах эта пьеса Мольера идет под названьями: «Проделки Скапена» или «Плутни Скапена») и «Ревизор» Гоголя имеют существенное различие между собой. Пьеса «Проделки Скапена» полностью относится к частной жизни, где герои решают свои любовные проблемы. «Ревизор» же — это пьеса, поднимающая острые социальные вопросы. И Булгарин, который легко допускает фарс (гротеск), когда речь идет о частной жизни, никоим образом не допускает такого подхода применительно к общественной жизни. Такой подход, говоря современным языком, он воспринимает как дискредитирующий существующую общественную жизнь.

«На злоупотреблениях административных, — пишет он, — нельзя основать настоящей комедии. Надобны противоположности и завязка, нужны правдоподобие, натура, а ничего этого нет в Ревизоре. Весьма жаль, если кто-нибудь из зрителей, незнающий наших провинций подумает, будто, в самом деле, в России существуют такие нравы, и будто может быть город, в котором нет ни одной честной души и порядочной головы. Нет спора, что у нас как и везде, как во Франции и в Англии, есть злоупотребления, ибо они сопряжены с природою человеческою. Нет спору, что у нас есть люди, которые берут взятки и обкрадывают общественные заведения, как показано в ревизоре. Нет спору, что в маленьких отдаленных городишках есть люди смешные для человека отличного общества. Но все это является в других формах, именно не в тех в каких злое и смешное представлено в Ревизоре». («Северная Пчела» №98).

Существуют ли действительно такая опасность, о которой говорит Булгарин, что использование гротеска может привести к тому, что найдутся зрители, которые могут подумать, что это изображение самой реальности? На самом деле гротеск на то и гротеск, что каждый взрослый человек его улавливает без чужой помощи. Сам же Булгарин, когда признает, что все на представлении Ревизора смеялись, совершенно определенно тем самым свидетельствует, что зрители отлично все понимали. Те же, кто не смеялся, а такие тоже были, также все понимали, а не смеялись потому, что у них были причины. Упомянутый ранее Канкрин, Егор Францевич, который проявил недовольство после просмотра «Ревизора», был министр финансов. 

Наконец, рассмотрим еще один, последний, аргумент Булгарина.

«Какое впечатление оставляет пьеса Ревизор? Неприятное! Тяжело выдержать пять актов и не слышать ни одного умного слова, а одни только грубые насмешки или брань; не видать ни одной благородной черты сердца человеческого! Если бы зло перемешано было с добром, то после справедливого негодования, сердце зрителя могло бы, по крайней мере, освежиться, а в Ревизоре нет пищи ни уму, ни сердцу, нет ни мыслей, ни ощущений. Автор сделал чучело из взяточника, и колотит его дубиной. Прочие лица кривляются, а мы хохочем, потому что в самом деле смешно, хоть и уродливо». («Северная Пчела» №98).

Вот этот аргумент Булгарина, что в «Ревизоре» нет ни только положительного героя, но и «ни одной благородной черты сердца человеческого», самый серьезный и требует внимательного рассмотрения, чтобы понять основную особенность сатиры Гоголя. Но прежде, чем перейти к этой основной особенности надо сначала зафиксировать другое общее свойство сатиры как таковой: в любой сатирической пьесе, даже в той, где нет ни одного положительного героя, все равно есть один. «Странно: мне жаль, — напишет Гоголь в пьесе «Театральный разъезд после представления новой комедии», написанной сразу после постановки «Ревизора» в 1836 году и посвященной этому событию,  и отредактированной в 1842 году, — что никто не заметил честного лица, бывшего в моей пьесе. Да, было одно честное, благородное лицо, действовавшее в ней во все продолжение ее. Это честное, благородное лицо был — смех. Он был благороден потому, что решился выступить, несмотря на низкое значение, которое дается ему в свете… Нет, смех значительней и глубже, чем думают. Не тот смех, который порождается временной раздражительностью, желчным, болезненным расположением характера; не тот также легкий смех, служащий для праздного развлеченья и забавы людей, — но тот смех, который весь излетает из светлой природы человека, излетает из нее потому, что на дне ее заключен вечно биющий родник его, который углубляет предмет, заставляет выступить ярко то, что проскользнуло бы, без проницающей силы которого мелочь и пустота жизни не испугала бы так человека. Презренное и ничтожное, мимо которого он равнодушно проходит всякий день, не возросло бы перед ним в такой страшной, почти карикатурной силе, и он не вскрикнул бы, содрогаясь: «Неужели есть такие люди?»… Несправедливы те, которые говорят, что смех не действует на тех, противу которых устремлен, и что плут первый посмеется над плутом, выведенным на сцену: плут-потомок посмеется, но плут-современник не в силах посмеяться! Он слышит, что уже у всех остался неотразимый образ, что одного низкого движенья с его стороны достаточно, чтобы этот образ пошел ему в вечное прозвище; а насмешки боится даже тот, который уже ничего не боится на свете». (Гоголь Н. В.Полное собрание сочинений и писем: В 17 т. Т. 3: Повести;Т. 4: Комедии. — М.: Издательство Московской Патриархии, 2009. С.467, С468).

Теперь, выяснив, что у сатиры всегда есть честное, благородное лицо — смех, перейдем к самому главному вопросу: вопросу об основной особенности сатиры Гоголя в «Ревизоре». Обычно сам драматург сатирического произведения  является тем лицом, который смеется над своими героями, он стоит как бы над ними и с высоты своей выносит им свой вердикт. Гоголь тоже выносит своим героям вердикт, но одновременно выносит вердикт и себе.  А кроме того и зрителям. Он выносит вердикт человеку как таковому, который слаб и впадает в пороки, и через показ этих пороков Гоголь пытается сколько в его силах сделать через театральное действо зрителей и себя немного лучше. Избавиться от своих плохих черт, от своих демонов.

Чтобы эта мысль была более понятной, вспомним критику Булгарина, когда он говорит, что герои Гоголя делают величайшие глупости, сознаются чистосердечно друг перед другом в своих плутнях и даже преступлениях, и в качестве примера указывает на почтмейстера. Рассмотрим теперь более подробно этот пример: разговор Городничего с Почтмейстером.

 Го р о д н и ч и й. Да что я? Страху-то нет, а так, немножко... Купечество да гражданство меня смущает. Говорят, что я им солоно пришелся, а я, вот ей-Богу, если и взял с иного, то, право, без всякой ненависти. Я даже думаю (берет его под руку и отводит в сторону), я даже думаю, не было ли на меня какого-нибудь доноса. Зачем же в самом деле к нам ревизор? Послушайте, Иван Кузьмич, нельзя ли вам, для общей нашей пользы, всякое письмо, которое прибывает к вам в почтовую контору, входящее и исходящее, знаете, этак немножко распечатать и прочитать: не содержится ли в нем какого-нибудь донесения или просто переписки. Если же нет, то можно опять запечатать; впрочем, можно даже и так отдать письмо, распечатанное.

П о ч т м е й с т е р. Знаю, знаю... Этому не учите, это я делаю не то чтоб из предосторожности, а больше из любопытства: смерть люблю узнать, что есть нового на свете. Я вам скажу, что это преинтересное чтение. Иное письмо с наслажденьем прочтешь — так описываются разные пассажи... а назидательность какая... лучше, чем в «Московских Ведомостях»! (Гоголь В.Н. Указ. соч. с.226)

Булгарин прав, что это признание Почтмейстера Городничему глупость неимоверная с точки зрения построения обычной сатирической пьесы. Вряд ли бы в реальной жизни нашелся такой Почтмейстер, но Гоголя этот момент нисколько не смущает, его мысль схватывает не только фигуру Почтмейстера, но и сам порок как таковой: интерес или любопытство человека к чужим тайнам. Поэтому такое прямое признание Почтмейстера сразу поражает большое количество зрителей, поскольку они чувствуют, что такой интерес в той или иной степени где-то и внутри них затаился, а у некоторых, может быть, и активно проявляется в жизни. Таким образом, на этом примере мы видим, что Гоголь предпочитает наносить неожиданные удары по скрытым затаившимся порокам у людей. И это его интересует в развитии сюжета, гораздо больше, чем реалистичные образы персонажей.

Хлестаков в «Ревизоре» в своем бахвальстве отражает пороки самого Гоголя. Это кстати было причиной особого внимания Гоголя к этому персонажу.  Гоголь остался недовольным тем, как был сыгран Хлестаков на премьере «Ревизора».

«Главная роль пропала; так я и думал, — пишет Гоголь. —  Дюр ни на волос не понял, что такое Хлестаков. Хлестаков сделался чем-то вроде Альнаскарова, чем-то вроде целой шеренги водевильных шалунов, которые пожаловали к нам повертеться из парижских театров. Он сделался просто обыкновенным вралем,— бледное лицо, в продолжение двух столетий являющееся в одном и том же костюме. Неужели в самом деле не видно из самой роли, что такое Хлестаков?.. Конечно, несравненно легче карикатурить старых чиновников в поношенных вицмундирах с потертыми воротниками; но схватить те черты, которые довольно благовидны и не выходят острыми углами из обыкновенного светского круга, — дело мастера сильного. У Хлестакова ничего не должно быть означено резко. Он принадлежит к тому кругу, который, по-видимому, ничем не отличается от прочих молодых людей. Он даже хорошо иногда держится, даже говорит иногда с весом, и только в случаях, где требуется или присутствие духа, или характер, выказывается его отчасти подленькая, ничтожная натура. Черты роли какого-нибудь городничего более неподвижны и ясны. Его уже обозначает резко собственная, неизменяемая, черствая наружность и отчасти утверждает собою его характер. Черты роли Хлестакова слишком подвижны, более тонки, и потому труднее уловимы. Что такое, если разобрать в самом деле, Хлестаков? Молодой человек, чиновник, и пустой, как называют, но заключающий в себе много качеств, принадлежащих людям, которых свет не называет пустыми. Выставить эти качества в людях, которые не лишены, между прочим, хороших достоинств, было бы грехом со стороны писателя, ибо он тем поднял бы их на всеобщий смех. Лучше пусть всякий отыщет частицу себя в этой роли и в то же время осмотрится вокруг без боязни и страха, чтобы не указал кто-нибудь на него пальцем и не назвал бы его по имени. Словом, это лицо должно быть тип многого разбросанного в разных русских характерах, но которое здесь соединилось случайно в одном лице, как весьма часто попадается и в натуре. Всякий хоть на минуту, если не на несколько минут, делался или делается Хлестаковым, но, натурально, в этом не хочет только признаться; он любит даже и посмеяться над этим фактом, но только, конечно, в коже другого, а не в собственной. И ловкий гвардейский офицер окажется иногда Хлестаковым, и государственный муж окажется иногда Хлестаковым, и наш брат, грешный литератор, окажется подчас Хлестаковым». (Гоголь Н.В. Указ. соч. с.302, с.303)

Гоголь не стесняется посмеяться над своим бахвальством дружбой с Пушкиным в самом «Ревизоре». Так в разговоре с женой Городничего Анной Андреевной  Хлестаков говорит:

Х л е с т а к о в. С хорошенькими актрисами знаком. Я ведь тоже разные водевильчики... Литераторов часто вижу. С Пушкиным на дружеской ноге. Бывало, часто говорю ему: «Ну что, брат Пушкин?» —«Да так, брат, —отвечает, бывало, — так как-то всё...» Большой оригинал. (Гоголь Н.В. Указ. соч. с.256)

Смех не только над персонажами, но и автора над самим собой и над зрителями, раскрыл совершенно новые возможности  для драматургии. «Ревизор» Гоголя навсегда останется непревзойденной вершиной сатирической комедии, где самое короткое выражение  ее сути заключено в словах Городничего:

— Чему смеетесь? Над собой смеетесь!