Кладбище домашних... текстов
Автор: Сергей МельниковГрех был бы мне не поддержать флешмоб Григория Грошева — у меня недописанного кратно больше, чем написанного, жизни на три хватит железно. Закину несколько кусочков. Какой вам лично кажется интереснее?
Поехали.
Марина бредёт уже по колено в белом холодном пуху. Она идёт на голос, теперь она слышит, откуда он исходит. Короткий шквал приподнимает снежный занавес. За ним звёздное небо и дымящиеся вершины сопок. Марина оглядывается, видит где-то вдали уличный фонарь с куском дороги между каменных скал. Снова обрушивается тишина, только тихо шелестят снежинки, засыпая её следы.
"Та-та-ти-та-та-та..." — раздаётся совсем близко. Теперь эта песня пугает. Марина делает шаг назад, другой. Ничего, кроме снега, кругом нет, но за её спиной будто разгорается костёр. Мягкое, уютное тепло, оживляющее, вытягивающее холод из озябших пальцев. "Та-та... Та-та..." — шепчет старческий голос, и с этим голосом струится тепло. Оно забирается за шиворот, стекает по коже через ямку под шеей. Оно нежное, нежнее, чем пальцы мужа. С нежностью, которой никогда не будет ни одних мужских пальцев, обнимает Маринины груди, стекает между ними на живот, ниже... "Та-ти-та-та... Та-та..." — мурлычет голос, и Марина шепчет: "Пойте, дедушка, не останавливайтесь..." Тёплые токи текут по кровеносным сосудам, тревожат сердце, и оно колотится всё сильнее и сильнее, разгораются жаркие огни там, где никогда и ничего не горело. Марине стыдно, Марине хорошо, хорошо, как никогда не было, и это ещё постыднее, но слабеют колени, и тело как холщовый мешочек с гречкой оседает, ссыпается на чёрное сукно. Голос укрывает её тёплым одеялом, а кругом холод, и она голая, и она кутается в это одеяло, дышит под него, прячет размякшее тело. "Пойте, дедушка, пожалуйста..." — просит она, и старческий голос послушно продолжает: "Та-ти-та-та-та...", а узел пухового платка распускается, намокший ворс сползает со лба и обнажает шею. Без платка теплей — он весь облеплен снегом. "Та-ти-та-ти-та-та" — тепло обжигает шею и Марина с пьяной улыбкой наклоняет голову, подставляя нежную кожу этому горячему дыханию.
— Эй, ктырь, оставь её! — раздаётся чей-то голос. Голос молодой, злой и насмешливый.
Старик осекается. Где-то рядом хрустит наст под ногами.
— Что тебе надо, мохноногий? — шипит старческий голос. Он больше не поёт, и по телу Марины пробегает озноб. "Дедушка, пожалуйста..." — стонет она.
— Её надо. Хорошая девочка, красивая, ни к чему тебе такая. — отвечает молодой голос. Из-за него Марине снова холодно, и она чувствует злость и отчаяние, ведь дедушка больше не поёт, и одеяла больше нет. Ещё чуть-чуть, и она замёрзнет насмерть.
— Важенок тебе мало, мохноногий? — кричит старик, и Марина закрывает уши руками, так сильно бьёт по ушам его крик. Капли слюны брызжут на её лицо, в нос бьёт запах гнили. Марина понимает, что она лежит, что глаза её закрыты. Она видит уродливое старческое лицо, нависшее над ней — половина его хищно оскалилась, половина отвисает неопрятными мешочками кожи. Костлявое колено упирается между ног там, где лишь рука мужа касалась. Марина втягивает воздух, чтоб закричать, но он врывается ледяной крошкой.
— Ты горло-то не дери, подавишься, — спокойно говорит молодой, и старик исчезает, рывком. Марина выпученными от ужаса глазами смотрит, как отлетает к ближайшей скале бесформенная куча тряпья. Перед её лицом появляются меховые унты, шершавая рука легонько хлопает по щеке:
— Ну-ну-ну, всё хорошо, тебя никто не обидит.
Над ней склоняется молодой парень с короткой светлой бородкой, смотрит на неё с интересом. В темноте глаза его кажутся сквозными дырами в чёрное небо.
— Красивая... — протяжно говорит он. В его голосе искреннее восхищение, и кровь бросается Марине в лицо. Марина упирается в снег, пытается отползти. Видит, как за спиной парня копошится в снегу старик. Он поднимается на ноги, длинный, сутулый, скособоченный.
— Уйди, мохноногий, прошу! — слышит она дрожащий голос. — Пожалей старика!
Парень подмигивает Марине.
— Лети, ктырь, не до тебя сейчас, — отвечает он с усмешкой, не поворачивая головы, и старик как-то совсем тихо и бесцветно говорит:
— Сдохну я...
Молодой не отвечает. Он помогает Марине встать.
— Идти можешь?
Марина решительно кивает, делает шаг и тут же оседает в снег.
— Мохноногий... — поскуливает старик. Он упёрся рукой в скалистый бок и качается, как пьяный. Молодой не смотрит в его сторону. Он стаскивает с себя длинную дублёнку и остаётся в вязанном свитере с горами и оленями и в большой мохнатой ушанке. Он бережно приподнимает Марину, заворачивает в мягкий, тёплый мех. Ей больше не хочется сопротивляться.
— Где живёшь-то расскажешь?
— Жаворонка, тридцать шесть, — бормочет Марина. — Первый подъезд.
Старик качает головой и медленно бредёт прочь, по колено уходя в рыхлый снег.
— Старый ты дурак, — бросает ему вслед парень.
— Ничего-ничего, сочтёмся, мохноногий, — тихо бормочет старик.
Край воротника с белоснежным мехом, падает Марине на лицо, он уютно пахнет тёплой кожей и морошкой. Чужие руки держат её под ноги и поясницу, они такие крепкие и надёжные, что напряжение отпускает.
— Только вы меня, пожалуйста, не трогайте, — глупо бормочет Марина, её глаза закрываются, и тёплая истома распускает сведённые мышцы. Где-то на самом краешке гаснущего мозга скрипит снег под широкими ногами, плывут, качаясь, фонари, небо вокруг них розовое, а между — фиолетовое, и Марина думает: "Как красиво", а потом думает: "Меня несёт чужой мужчина", и от этой мысли тревожно, но тёплый мех окутывает её коконом, а снаружи мороз, и снег, и жуткие старики с перекошенными мордами, а этот мужчина симпатичный, и он её спас. Следом приходит мысль: "А что он там делал?".
Марина выглядывает из-под воротника — забавно болтаются лохматые уши его шапки, короткая бородка с запутавшимися в ней снежинками, челюсти по-звериному выдаются, но это совсем его не портит. Чёрные глаза глядят вперёд, губы улыбаются, на лице ни малейшего знака, что ему тяжело. Марина думает, что он очень красивый мужчина. Даже, может самый красивый мужчина, которого она видела в своей жизни. Он мог бы сниматься в кино, и на творческих встречах поклонницы засыпали б его цветами.
От разгоревшейся апсиды бил плотный печной жар. Затрещали, скручиваясь ресницы, и Тео, прикрыв лицо ладонью, отступил к дверям. В щель с проклятиями вливался прохладный воздух. Отлетела ещё одна скоба, и засов рухнул, чуть не отдавив Тео ногу. Одна половина распахнулась. Два дюжих крестьянина бросили бревно и отступили, закрываясь залатанными локтями. За ними, не шевелясь и не убирая руки с рукояти меча, стоял его дядя, владетельный барон Фридрих фон Шрёдль.
— Теофил? — удивился он. — Где святой отец?
— Он мёртв, — ответил Тео.
Внимательный взгляд барона пробежался по закопчёному лицу племянника, по его нижней рубахе, задержался на засове за порогом. Злая и презрительная улыбка искривила его губы.
— Тем лучше, Теофил, тем лучше. Взять его! — рявкнул он.
Вилланы схватили юношу за плечи.
— Этот безбожник, этот святотатец посмел поднять руку на служителя Господа! — вскричал барон. — Преподайте ему урок!
Крестьяне обступили Тео и замахали кулаками, подобострастно оглядываясь на господина.
— Хватит! — рявкнул барон.
Тео — гордый, благочестивый юноша Тео, — висел мешком меж двух грубых вилланов. За его спиной жарко пылала церковь святого Мартина, метались люди с мехами и кадушками. Барон озадаченно щипал левый ус, правая рука сжимала рукоять меча, и он тихо поскрипывал в ножнах. Красное зарево за арочным входом угасло, но крыша ещё догорала, и оттого темнота внутри казалась непроницаемой. Барон оставил ус в покое и указал на проём. Двое крестьян, запалив факелы, нырнули внутрь. Вскоре один из них высунулся:
— Запёкся, как гусь, Ваша Милость! — крикнул он.
— Прикуси язык, скотина! — рявкнул барон. — Тащите его сюда, да со всем почтением! И что с тобой делать, Теофил?
Рукой в кожаной перчатке он сгрёб пшеничные, перепачканные волосы своего племянника и задрал ему голову, вгляделся в серые, сейчас совсем чёрные глаза.
— Я спас его душу, — невнятно проговорил Тео — разбитые в кровь губы двигались с трудом. — Я выпустил её из греховной тюрьмы.
— Ты безумен.
Барон разжал руку и вытер перчатку о кожанный колет. Задумчивость покинула его лицо, дело стало простым и понятным, как беззвёздное небо.
— Я не дам тебе позорить славный род фон Шрёдлей. Ты, как дикий язычник, убил святого отца и сжёг храм Божий — значит и я поступлю с тобой, как с язычником. Я приговариваю тебя к смерти и сам приведу приговор в исполнение. Тащите мальчишку к той колоде!
Вилланы отволокли Тео к обтёсанному чурбану, на котором покойный святой отец рубил головы пожертвованным курам, и поставили на колени. Барон рванул ворот и без того разодранной рубахи и обнажил шею Тео.
— Я б послал за святым отцом в монастырь, но ждать его слишком долго, — сказал он, доставая меч, — так что ты сам молись, а Господь на том свете разберётся.
Тео молча прижался щекой к выщербленной поверхности куриной плахи.
— Ну что ж ты молчишь, мерзавец? — разозлился барон. — Почему не молишь меня о пощаде?! "Дядюшка, прости, в меня бес вселился, дьявол помутил мой рассудок!" — противным тоненьким голоском загнусил он.
— Сома — сема, — глухо сказал Тео и закрыл глаза.
Лёгкие пёрышки коснулись рёбер изнутри — это его невинная душа расправила крылья, готовясь покинуть костяную клетку.
— Ты улыбаешься? — нахмурился барон.
Он занёс меч.
— Стой! — раздался грозный окрик, и такая властная сила звенела в нём, что барон, так и не опустив меча на шею Тео, удержал руку. Незнакомый рыцарь в белом плаще с чёрным крестом, верхом на гнедом жеребце, подъехал к нему вплотную.
— Кто этот несчастный, и за что ты его казнишь? — спросил он.
Под открытым забралом в свете догорающей церкви барон увидел лицо, иссечённое песком и провяленное жарким солнцем.
— Кто ты таков, чтобы спрашивать об этом меня, барона фон Шрёдля?
— Я Ханно фон Зангерсхаузен, ландмейстер ливонского ордена, — спокойно ответил незнакомец.
— Это мой племянник Теофил, сын моего брата, не вернувшегося из похода в святую землю. Он совершил непростительное святотатство — убил священника и поджёг Дом Божий! — сказал барон.
— Брата старшего или младшего?
— Какое это имеет значение?
— Отвечай!
Барон, не глядя на храмовника, неохотно ответил:
— Старшего.
— Встань, юноша и подойди ко мне! — сказал Ханно.
Тео повиновался. Не спеша, спокойно и твёрдо глядя в глаза, он подошёл к крестоносцу.
— За что ты его убил? — грозно нахмурившись, спросил Ханно.
— Я освободил его святую душу из тюрьмы греховного тела, — ответил Тео.
Ханно бросил быстрый взгляд через плечо юноши. Барон не спешил убрать меч в ножны. Он ждал, нетерпеливо пощипывая левый ус.
— Да ты еретик?! — вдруг вскричал Ханно. — Связать его! — приказал он сопровождающим рыцарям. — Мерзавец предстанет пред святым трибуналом в Риге!
Рука барона, теребившая пышный ус, застыла. Он, поколебавшись, вернул меч в ножны и подошёл ближе.
— Ландмейстер, — сказал он. — Мальчишка с младенчества умом слаб — не слушайте вы его. — Перчаткой поманил он наместника Великого Магистра, сам прижмурился от собственной дерзости и зашептал склонившемуся Ханно: — Ваша Милость, к чему пятнать ересью славный род баронов фон Шрёдль? Оставьте его мне, и к рассвету безмозглая голова его, отдельно от тела, упокоится за кладбищенской оградой. Грех будет искуплён, а церковь я отстрою заново...
— Нет, — усмехнулся Ханно. — Ересь — рана на теле церкви. Не прижжёшь — истечёт кровью. Еретик будет сожжён, но тебе, барон, обещаю, что умрёт он безымянным. Славный род фон Шрёдлей опозорен не будет, даю тебе слово.
Виктор внимательно рассматривал Чернина — отметил мелкие капельки пота на верхней губе, слипшиеся волосы. Артур дышал, как после пробежки, но дыхание уже успокаивалось, жесткая, красиво подрубленная безволосая грудь двигалась размеренно. Виктор опустил глаза ниже: желтоватая смуглая кожа плотно обтянула четкие мышцы пресса — до такой совершенной формы Виктору еще работать и работать.
— Чего ты? — с кривой усмешкой спросил Чернин.
— Не один?
— Да, с девчонкой. Такая горячая и совсем без башни. Шеф, а, может, с нами? Я сейчас договорюсь. Ты мужчина красивый. Уверен, согласится.
Чернин твёрдо и прямо смотрел в глаза Виктору, губы кривились в обычной слегка ехидной улыбке. Виктор отвел взгляд.
— Нет, спасибо. Я пойду.
— А срочное дело?
Виктор открыл папку с проектом.
— Срочное, да. Работаю дома… Твои берлинские друзья прислали список оборудования?
— Еще нет, но в понедельник будет. Сразу тебе перешлю.
— Жаль. Мог бы за сегодня-завтра доработать проект.
— Немцы, — пожал плечами Чернин. — Все четко: что работа, что отдых.
— Хорошо. Я пойду.
Чернин протянул руку. Виктор удивленно посмотрел на нее, будто не сразу понял, что с ней делать.
— Шеф! — окликнул его Чернин уже возле машины. — Телефон же есть.
Виктор кивнул и уехал. Дверь дома закрылась.
Чернин вошел в спальню. В огромной кровати напротив полностью зеркального шкафа сидела Соня, закутанная в одеяло.
— Господи, я чуть не сдохла от ужаса.
— Кто боится, тот гибнет, — ухмыльнулся Чернин.
— Ты ему серьезно тройничок предложил?
— Он бы не согласился.
Чернин взял за одеяло и потянул на себя. Соня вцепилась в край, но Артур был намного сильнее.
— А если бы?
— Ну “если бы”, тогда б он все узнал, и тебе не пришлось бы прятаться.
— Господи, он бы тебя убил. Или ты б его… Он же твой начальник! Столько бед могло бы быть…
Артур рывком сдернул одеяло. Прикрыв одной рукой грудь, вторую ладошку положив между ног — что в этом жесте было от игры, что от пережитого ужаса, Соня сама не знала — она лежала на пижонской чёрной простыне, в постели, где до нее и после перебывало множество голых тел — ослепительно белая, чистая. Артур взялся за узел полотенца, но задержался, жадно разглядывая ее тело, и от этой горящей жадности полыхнуло в глазах Сони. Так он ее и взял — единственным ценным сокровищем во всем мире и, даже зная, что этих сокровищ у Чернина целые россыпи, Соня приняла эту искреннюю в моменте ложь.
— Мне нельзя навредить — я ничего не боюсь.
— Ты не настоящий, — тихо сказала Соня. — Ты — морок.
Он навис над ней и крепко поцеловал в губы.
— Настоящий — видишь?
— Нет! — Соня замотала головой. — Ты слишком красивый, умный, талантливый…
— Как твой муж?
— Перестань, — попросила Соня и закрыла ладонями лицо. — У тебя красивые даже пальцы ног, — невнятно пробормотала она.
— Чего?! — Артур вытаращил глаза и расхохотался.
— У тебя красивые пальцы ног. У мужчин не бывает красивых пальцев ног. У женщин бывают, у детей, а мужчины слишком тяжелые, слишком много несут…
— Ерунды, — перебил ее Артур. — Ты сейчас такой груз притащила…
— Это правда. Это главное доказательство того, что ты не настоящий.
— И кто тогда я?
Соня встала на колени и прижалась щекой к его шее.
— Ты — мальчик, который нашел волшебную палочку. Ты сотворил себе идеальное тело и идеальную жизнь, и дар лишать женщин воли.
— Ты меня раскрыла, — с притворным ужасом сказал Артур. — У меня и правда есть волшебная палочка, только я с ней родился. — Он скинул полотенце. — Теперь ты знаешь слишком много, надо заткнуть тебе рот…
До прошлой пятницы я был обычным человеком, таким, как все. А потом всё изменилось. Всё, кроме меня, я остался прежним, но так не бывает. Если мне кажется, что все вокруг сошли с ума, скорей всего безумен я, но...
Но, надо сказать, и история не знает случаев такого массового и стопроцентного помешательства. Никогда раньше в городскую бухту не падал один из модулей МКС, а перед этим Международная космическая станция не проходила сквозь странный поток невидимых частиц, из-за которого ненадолго сошла с ума вся радиоэлектронная аппаратура, и надолго свихнулись все члены международного экипажа. Достаточно надолго, чтобы всем собраться в модуле "Кибо" и отстыковаться от станции. Не было такого прецедента.
Серебристый цилиндр, кувыркаясь, вошёл в верхние слои атмосферы. Дезориентированные космонавты плавали в отсеке среди комков рвоты. Они сталкивались друг с другом, и на их лицах светились самые счастливые улыбки, а глаза излучали вселенскую доброту и всепрощение. Возможно, эта удивительная картина ввела бы в ступор неулыбчивых мужчин и женщин в Центре Управления Полётами. Возможно... Если бы космонавты не игнорировали сигналы вызова с Земли.
Модуль врезался в атмосферу с изяществом строительного копра. Его форма не была аэродинамичной. Инженеры не предполагали, что "Кибо" могут использовать в качестве спускаемого аппарата. Модуль кувыркался, раскалясь от трения воздуха то с одной, то с другой стороны. Термоизоляция, выполненная по принципу целесообразной экономической достаточности, прогорела. Размазанные равномерным слоем по внутренним поверхностям биологические останки быстро прожарились, и их было бы очень сложно отскабливать будущим исследователям причин. Было бы, если б кому-то в будущем пришло это в голову.
Фантастическое совпадение заключалось в том, что "Кибо" не рухнул посреди океана, смыв пару-тройку портовых городов, не долбанул по каким-нибудь центрам силы. Пылающим метеором, особенно ярким при свете дня, он врезался в воды Севастопольской бухты. И по не менее удивительному совпадению на глубине пяти метров в тот момент находился исследовательский батискаф. А болтался он там, потому что рядом с ним находился гигантский сероводородный пузырь который, не особо спеша, двигался к поверхности. "Кибо" пробил относительно тонкий слой воды, провалился в заполненную сероводородом полость. Раскалённая оболочка модуля, его кинетическая энергия и сила трения воспламенили сероводород. Пылающий газ выбросило наружу.
Так же, как это было сотню лет назад, Севастопольская бухта пылала. Горела сама вода. Взорвались баки парома и пары катеров у причала Артбухты. К великой радости севастопольцев сгорел "голубой унитаз", уродливое наследие недавних времён. Поднявшейся волной выбило стёкла в гостинице "Севастополь", внутри начался пожар, и от неё тоже мало что осталось. Набережная Корнилова и мыс Хрустальный пострадали больше всего. Здорово досталось и Институту биологии южных морей. В стеклянный купол центрального бассейна аквариума рухнул пылающий батискаф, и та живность, которую не размазало по стенам, просто сварилась.
Но всё могло быть значительно хуже. Если б не пузырь сероводорода, цунами, поднятое модулем "Кибо", уничтожило бы весь центр. А так пострадала только Артбухта, и то не фатально.
Кое-какие западные СМИ сразу заявили, что, раз модуль японский, значит, это месть островитян за смытую цунами Фукусиму, и даже предъявили неопровержимые улики в виде: доказательств нет, но с высокой степенью вероятности... мы-то все знаем, кто это сделал. Но к тому времени вряд ли эта тема интересовала российское руководство. Хватало проблем поважнее.
Помимо столба кипящей воды в небо ударила струя пара. В тропосфере образовалось огромное облако, которое накрыло почти весь город. Облако почернело, начался ливень. Он продолжался сутки. Потоки пузырящейся воды с рёвом врывались в городские стоки. Они проходили фильтры водоочистных сооружений и поступали в городской водопровод.
Для Севастополя вода имеет особое стратегическое значение. В городе в ту пятницу находилось чуть меньше миллиона человек. Люди мылись под душем, их дети пили воду из-под крана, их родители поливали из шлангов свои огороды. Все они смывали воду в туалете и мельчайшие капли воды зависали в воздухе, а потом оседали на горизонтальных поверхностях, кусках мыла, зубных щётках.
А когда ливень кончился над городом повис туман, и провисел два дня. И сквозь него тоже ходили люди, и вдыхали влажный воздух в лёгкие, потому что обязательное ношение масок уже отменили, да и вряд ли бы они помогли. Туман затекал в квартиры и дома, и севастопольцы ощутили на своей шкуре то, к чему давно привыкли питерцы. Мокрое полотенце, оставленное вечером сушиться на верёвке, к утру останется мокрым.
В обычно сухом Севастополе в тот период было очень много воды. Везде, кроме одного места. Там не было воды, но был я.
— Это светлое будущее? — спросил Язамир.
Он в радостном предвкушении обозрел окрестности. Подпитать его ожидания было нечему: вдаль уходила раздолбанная дорога без единого фонаря, по её краям в темноте шелестели кусты, из-за них тянуло тухлой сыростью. Ничего светлого в этом будущем, кроме белых зубов Кира, не было.
— Разве что его задница… — пробурчал тот. — Пошли, нечего здесь отсвечивать.
Не успели они пройти и несколько шагов, как что-то резко щёлкнуло, и в глаза ударил ослепительный белый свет.
—Стоять, обезьяны!—рявкнул безличный голос, искажённый мегафоном.
— Влипли! — сплюнул Кир.
— Мы же ничего не сделали… — Язамир на всякий случай поднял руки.
— Да чёрт его знает, что тут нельзя делать! Может, с антенной на голове ходить. Блин, надо было её сразу спилить!
Прикрывая глаза рукой, он крикнул:
— Начальник! Мы тут заблудились немного. Город в какую сторону?
— Ага, заблудились, — скептически хмыкнул мегафон. — Стойте смирно! Сейчас…
— Надо бежать! — краем рта прошипел Кир.
За прожекторами слышалась какая-то возня, хлопали дверцы, раздражённо перешёптывались невидимые люди. Было в их голосах что-то странное, будто все они осипли от простуды. Кир сделал маленький шажок к обочине.
— Стоять, я сказало! — истерично взвизгнул мегафон.
— Что? — вырвалось у Кира.
— Это как бежать, только наоборот, — съязвил мегафон.
Что-то щёлкнуло. Кир простонал:
"Твою мать..."
Язамир крикнул, сорвавшись на фальцет:
— В чём нас обвиняют?
— В половом диморфизме! Статья восемнадцать пункт два УК САР.
— Что такое САР?
Глухо, один за другим, хлопнули два выстрела. Что-то больно впилось в плечо Язамира, и сразу земля ушла из-под ног. Мир повернулся к нему новым боком, и свет перестал бить в глаза — теперь перед ними темнело ночное небо в лиловых тучах. Язамир услышал приближающиеся шаги, но не смог пошевелить и пальцем-тело не слушалось. Человек в синем комбинезоне без знаков различия склонился над ним.
— Содружество Абсолютного Равенства. Вас что там, в заказнике, совсем ничему не учат? — удивился он.
— А зачем их учить? Животные!
Ещё один человек в таком же комбинезоне появился в поле зрения Язамира. Были они оба узкоплечими, безволосыми, безбровыми, и даже осипшие голоса их звучали одинаково.
— Посмотрите на его мышцы! — воскликнул кто-то сбоку. — А плечи?! Фу, меня сейчас стошнит!
— Держи себя в руках, Васо! — тот, что назвал их с Киром животными, кряхтя, распрямился и вытер пот со лба. — Всё, пакуем. Звери в клетке, город может спать спокойно.
Юл сидел перед хижиной Ахвар и кидал камни в озеро. Камни тонули, выбрасывая клубы пара. Неприкаянные мученики бродили по берегу, пиная камни.
Когда за спиной раздалось характерное потрескивание, Юл даже не пошевелился.
Ифрит Омар, с заклеенным пластырем боком, завис рядом с ним. Огненный смерч под широким кушаком замедлился и пригас.
— Так как жизнь коротка в этом грешном мире, скорбь для смертного сердца-ненужный балласт. — продекламировал он.
Юл, не оборачиваясь, дёрнул головой:
— Садись.
— Было б чем, — сказал Ифрит с лёгким сожалением. — Я рядом повишу. Не помешаю?
— Виси на здоровье, — пожал плечами Юл и кинул ещё один камень.
— Не было ещё? — спросил Ифрит после минутного молчания.
Юл молча помотал головой. Разговаривать не хотелось. Ифрит окинул взглядом ровную поверхность озера.
— Ладно, — сказал ифрит виновато. — Я полечу, служба. Тебе ничего не надо?
Юл отрицательно мотнул головой. Ифрит раскрутил смерч и улетел, шуганув дерущихся беспризорных мучеников.
Он прилетел на следующий день, и через день. Каждый раз спрашивал: "Не было ещё?", получал отрицательный ответ и улетал.
На четвёртый день он завис перед Юлом, сложив руки на груди:
— Мне кажется, пора перейти к стадии
принятия, — сказал он мягко.
— Принятия чего? — спросил, прищурившись, Юл и ткнул пальцем в валяющегося рядом мужичка с хвостом и бородёнкой. — Я сейчас этого чмошника в озеро кину, и он через несколько минут вылезет. А Йоника нет. Йоник, он знаешь какой? Он кремень! Что ему эта кислота? А его нет. Почему?
Ифрит пожал плечами: он не знал ответ. Зато вскинулся мужичонка:
— С вашей стороны, уважаемый неизвестный мне мужчина, крайне бестактно так огульно судить о человеке, ведь вы меня совсем не знаете, а выносите с такой безапелляционностью крайне оскорбительные вердикты.
Ифрит грозно посмотрел на оскорбленного чувствами и спросил у Юла:
— Прям через несколько минут? Проверим?
Мужичок побледнел и затараторил:
— Нет-нет, я, конечно, понимаю, что у меня не было возможности, так сказать, зарекомендовать себя с положительной стороны, и, возможно, у вас сложилось превратное впечатление, к моему глубочайшему сожалению...
— Да забей на него! — махнул рукой Юл. — Сдрисни! — шикнул он на мужичка, и тот, резво перебирая конечностями, юркнул за скалу.
Ифрит вернулся и снова завис рядом с Юлом.
— Не знаешь, как демоны кислоту переносят? — спросил Юл.
— Неа, не было прецендентов, — ответил Ифрит. — Тоже беспокоимся.
— Ясно, — сказал Юл, хотя яснее не стало.
Они промолчали немного, а потом ифрит задумчиво сказал:
— Знаешь, когда сайида Ахвар вошла в озеро с мучеником Руссу на руках, случилось что-то странное. У меня упала температура вихря, тяга снизилась.
— Ничего странного, — кивнул Юл.
— Да? — удивился ифрит. — Ну не знаю. А ещё знаешь, где-то здесь, — он стукнул красным кулаком в грудь, — что-то потекло, что-то очень горячее, но от него почему-то стало холодно. Что это?
— Это тоска, — сказал Юл.
— Тоска... — пробормотал ифрит, пробуя слово на вкус. — Что-то очень знакомое. Мне кажется, я когда-то знал, что это такое. Скажите, Юлиан Александрович, а как её лечить, эту "тоску"?
— Никак, — Юл кинул ещё один камень в озеро. — Её нельзя вылечить, её можно только залить.
— Чем? — спросил ифрит.
— У меня есть, в хижине.
Ифрит посмотрел на противоположный берег: за кислотными испарениями домика Юла и Йоника было почти не видно.
— Могу слетать, — предложил ифрит. Его огненную душу сильно беспокоила прохлада там, где должно было жечь пламя. За волшебным лекарством от этого недуга он был готов лететь в любой конец ада.
— Валяй, — вяло ответил Юл. — Справа от входа плетёная сумка с двумя бутылками.
Ифрит рванул с места через озеро так быстро, будто за ним неслись ангелы с райским блаженством наголо, и пропал надолго. Юлу было все равно. Он кидал камни, и они уходили на дно, выпуская струйки газа.
Юл подумал: а вдруг Йоник там, на дне заснул. Он выбрал камень побольше и зашвырнул подальше. Камень выбил струю пара, разошлись круги по маслянистой жидкости, и поверхность снова разгладилась. Юл ждал. Он был готов ждать вечность, сидя на берегу и питаясь чувством вины.
Краем уха и тонкой гранью сознания Юл уловил смутный шум: в нём чудился гомон сотни ртов и топот пары сотен ног. Он поднял голову: вдоль кромки озера летел ифрит Омар с крайне виноватым выражением лица. В правой руке он нёс плетёную сумку. По берегу вровень с ним бежали бесы. Передний в вытянутых руках нёс выгнутую доску с дарами. Двое бесов с обеспокоенными лицами семенили рядом, поддерживая его под руки, чтобы не упал.
Ифрит подлетел и протянул Юлу сумку.
— Вы, Юлий Александрович, простите. Я подлетел, а они сидят возле вашего дома. База говорит, они уже три дня там сидят, вас ждут. Их ифриты пытались разогнать, но они разбегаются ненадолго и возвращаются обратно. Ничего с ними сделать не получается. Они спросили, где вы, а я врать не умею.
— Ничего, Омар. Врать и не надо. Не хочу больше врать никогда и никому.
Ифрит завис рядом с ним.
— Спрашивать не буду, и так вижу.
Юл кивнул. Маленькая лапка тронула его плечо.
— Учитель, — сказал бесёныш, испуганно жмурясь. — Мы вас ждали, а вы все не выходили и не выходили.
Юл посмотрел в чёрные глазки на сморщенной мордахе.
— Прости, малыш, я... Я друга потерял.
— Учитель, мы принесли вам еду.
Юл накрыл лапку на своём плече. Она была горячей и дрожала.
— Спасибо, — сказал он, — только мне нечего вам сказать. Я не знаю, как отсюда выбраться, — он замолчал, не желая продолжать, но бесёнок так смотрел ему в глаза, что он решился: — Я вам врал.
— Учитель, вы сказали, что это возможно, это главное, остальное неважно. Мы найдём выход и для вас, и для нас.
Ифрит опустился к Юлу почти касаясь огненным вихрем поверхности кислоты.
— Юлиан Александрович, вы обещали мне помочь. Мне не нравится холод здесь, — он коснулся груди. — Я хочу, чтобы опять было горячо.
— Это легко, — кивнул Юл, протягивая ифриту бутылку: — Сделай пару глотков, больше не надо.
Ифрит приник к горлышку, два раза дёрнулся кадык на красной шее. Опустив бутылку, он запрокинул голову и выпустил струю огня к серным облакам.
— Горячо! — сказал он, протягивая бутылку Юлу. — Это всё? Или ещё надо?
Юл забрал бутылку и сделал глоток.
— Если хочешь, можно ещё. — Он обернулся. За его спиной сидели бесы, обхватив лапками коленки. Юл поболтал бутылкой в воздухе: — Будете?
— Нам нельзя, — вздохнул ближний бес, — мы ещё несовершеннолетние. Можно мы просто посидим?
— Сидите, — разрешил Юл и вернулся к созерцанию озера.
***
Старший кочегар повернулся к оператору, но он продолжал напряжённо смотреть на экран монитора. Кочегар похлопал его по плечу. Оператор молча сдвинул пустой стакан. С тяжким вздохом кочегар налил туда виски.
— Вирус... — сказал оператор и выпил бесценный напиток залпом.
Кочегар развёл руками, как бы говоря: "И что делать?".
Оператор пожал плечами и протянул ему снова пустой стакан. За последние три дня понижение температуры достигло голубой зоны, ад остывал, и на поверхности, в Москве, наступила самая суровая зима за последние сто лет.
***
— За тех, кого с нами нет, за тех, кто в море, за тех, кто в сапогах! — послушно повторил за Юлом ифрит Омар и застыл в позе горниста. Юл сказал, что так лучше помогает, ифрит поверил, и понял, что Юл не соврал: огненный поток хлынул в горло, растапливая ледяную корку на душе.
Юл забрал бутылку из его рук и сделал глоток. Чуть дальше на поверхности лопнул пузырь. Потом ещё один ближе. Юл вскочил. Он напряжённо вглядывался в масляную плёнку на поверхности озера, но больше никакого движения не было.
Юл потерял последнюю надежду. Он упал на камень и закинул голову, вливая в себя Ахварову алалоевку. Он глотал её, не чувствуя ни вкуса, ни запаха, и не заметил, как в камень под его ногами вцепилась дымящаяся рука.
Он не увидел, но загалдели бесы за спиной, и потрясённо выдохнул ифрит Омар. Юл заозирался по сторонам, потом посмотрел под ноги и вскочил. Он вцепился в руку и потянул на себя страшное, лоснящееся, лохматящееся облезшей с мышц кожей, тело. Из кислоты вынырнул металлический шар с торчащими из него ушами.
Кислота съела весь мех на голове панды, голова оказалась цельнометаллической, с судорожно сжатой пастью и чёрными провалами на месте глаз. Но это был он: почти съеденный кислотой, умирающий, но он. Ион Руссу, бывший панда, теперь — просто человек в железной маске.
За левую руку Юл тянул друга из озера, бесы обхватили его за пояс и помогали, как могли. Ифрит завис над озером, почти параллельно его поверхности. Он ухватился за торчащие уши и тянул вверх, но скользкий металл ускользал из пальцев. На облезающую с рук кожу никто не обращал внимания.
Последним нечеловеческим рывком, стоившим Юлу ступней, он вытянул полуразложившееся тело Йоника. Друг плюхнулся ему на грудь, и стекающая кислота закипела на коже Юла. Ифрит подхватил Иона за металлическую маску и потащил на себя, оттянул кое-как дымящееся тело. Юл выбрался, подскочил, не чувствуя боли. Под его ногой лежала правая рука панды, сжатая в замок с полурастворившейся лапой с перепонками между зелёными пальцами.
— Люди, помогите, а?
Бесы кинулись, повизгивая от боли, потянули за лапу, вытаскивая на берег парящее тело Ахвар.
— Йоник! — заорал Юл, тряся металлическую голову. Он почувствовал, как дёрнулась башка в его ладонях.
— Я заебался дохнуть, — пробормотал Йоник и опять умер. Под его ногами застонала Ахвар.
А когда открыл глаза, преображенцы продолжали идти, как ни в чём не бывало. Следом потоком топали дроздовцы, тот самый полк, в котором я должен был служить после кадетского училища. Служил бы, но не сбылось. Преподаватели прочили мне стремительную военную карьеру, я уже готовился сменить мышиную шинель кадета на чёрный с серебром мундир подпоручика дивизии имени Его Превосходительства генерала Дроздовского. Но всему помешал жалкий листок плотной бумаги. Тогда, год назад, распахнулась дверь в казарму, и вошёл дежурный по училищу.
— Курсант Турчин здесь? — рявкнул он.
Я принял из его рук конверт без надписей и расписался в протянутом планшете. Развернувшись на каблуках, дежурный вышел из казармы, бесшумно прикрыв дверь. У окна я достал из конверта телеграмму:
«Петроград, 2 и 3-я линия Васильевского острова, 10, Оливия Сафьянова. Дорогой Денис, я вынуждена расторгнуть нашу помолвку. Я не могу выйти замуж за мужчину, который готовится убивать других людей. Ты знаешь мои взгляды. Я ждала, что ты передумаешь, но всё тщетно. Прощай, мне очень жаль.»
В тот же день я порвал и выбросил в мусорку завизированное прошение о зачислении в ряды дроздовцев. После блестяще сданных выпускных экзаменов, с дипломом с отличием в руках, как последний болван, отверг предложения всех вербовщиков и помчался на вокзал. В Петрограде я подбежал к дому своей возлюбленной ровно в тот момент, когда она садилась в спортивное авто. Дверцу ей придерживал модный молодой парень с пышной кучерявой причёской и в золотых очках. Оля заметила меня и недовольно нахмурилась. Садясь в машину, она еле заметно отрицательно мотнула головой. Её спутник захлопнул дверцу, скользнул по мне равнодушным взглядом, и его авто умчало любимую в сторону Румянцевского сада.
Совершенно обескураженный, я позвонил, дверь открыла Олина мать. Она окинула меня холодным взглядом и сухо спросила:
— Чем могу помочь, молодой человек?
Я стушевался. Госпожа Сафьянова и раньше была не слишком приветлива, но сейчас она делала вид, что вовсе меня не знает.
— Елизавета Аркадьевна, вы меня не узнаёте? Я — Денис Турчин, жених вашей дочери Оли.
— Жених моей дочери только что увёз Оливию в свадебный салон, и вы — не он.
Я всё понял, сразу и полностью. Потрясённый и раздавленный, я отшатнулся.
— Простите, Елизавета Аркадьевна, я ошибся.
Неудавшаяся тёща вздохнула.
— Денис, — смягчилась она. — Оливия — вам не ровня, я с самого начала об этом говорила. Ищите счастья в пределах своего социального круга.
— А вы можете…
— Ничего передавать я ей не буду, — оборвала меня Елизавета Аркадьевна. — Возвращайтесь в Москву, юноша, и не морочьте моей дочери голову!
Она захлопнула дверь, и я побрёл к Стрелке. Я совсем не дурак, и мой диплом тому порукой. Дело вовсе не в пацифизме Оли. Маменька нашла ей удачную партию, и Денис Турчин растворился в прошлом. А ещё я знал совершенно точно: не возжелай Оля этого сама, никакая маменька не смогла бы сдвинуть её с места.
Совершенно подавленный, я вернулся в Москву, вышел из Николевского вокзала на Каланчёвскую площадь. Галдящие таксисты обступили меня со всех сторон, я с трудом пробился сквозь их шумную толпу и сбежал в подземку. Вышел на Ордынской, долго бродил по улицам, совершенно не представляя, что дальше делать и как жить. И в тот момент, когда я решил восстановиться на военную службу и поехать в какую-нибудь зону боевых действий, мне на глаза попался плакат.
«Ищешь работу? Твои умения и навыки нужны республике. Российский департамент труда»
Над ним — наш двуглавый орёл, сжимающий в чешуйчатых лапах молот. Из ближайшего отделения департамента я вышел с направлением в серебряноборский лицей учителем гимнастики. Я не думал оставаться там надолго. Думал, поработаю немного, приду в себя, а там решу, что делать дальше. Войн на мою жизнь хватит. Но прошёл месяц, прошёл другой, и я втянулся. Организовал кружки восточных единоборств и пулевой стрельбы. Получил «Похвальный лист» от Московского департамента образования. Через полгода работы в лицее, я поднялся до коллежского асессора, а это восьмой ранг, равный майору.
Интересно жизнь складывается, мои собратья по кадетскому училищу должны были бы обращаться ко мне «Ваше высокоблагородие», если б им в голову пришло козырять перед гражданской штафиркой. Смешно.
Я быстро собрался, принял душ в кабинке, стоявшей в углу моей мансарды. На маленькой электрической плитке пожарил яичницу и съел её прямо со сковородки, обжигаясь и облизывая измазанные в желтке пальцы. Да, Елизавета Аркадьевна, я не из вашего круга. Манерам не научен, простите. Куда нам, интернатским, до Сафьяновых. Ел, подпрыгивая на месте. Динька вопил о своём, кошачьем, и кусал меня за пальцы ног. Динька — моя мебель. Так получилось.
Ну и вы пометите по сусекам, поройтесь в закромах. Там такие россыпи бриллиантов... Покажите их миру