Я очень люблю Химеру

Отрывок из главы 17, в которой Володя подглядывает за шефами с соседнего среза, но это далеко не все, что в главе происходит. 

Он аккуратно сел на барный стул и стал наблюдать за действиями Дзержинского. Руки у чекиста не дрожали, но лицо было бледным и явно напуганным. Пожалуй, с таким он сталкивался впервые. И то сказать: адмирал выглядел намного лучше при их первой встрече. Все-таки отсутствие одного глаза и парочка гематом — вовсе не то же самое, что кишки наружу и конечности, которые держатся только на более плотной, чем у людей, коже. Удивительно, как существо при всем этом умудрялось оставаться в подобии сознания и даже сквернословить по прибытии в родные пенаты. Лицо Химеры оставалось в относительной целости. Очевидно, что-то напало на него с другой стороны. Вероятнее всего, схватило за ноги и начало драть, а то и вовсе жрать. Речь явно шла не о Прорыве и не о тварях, которые могли из него выйти: Владимир имел возможность видеть, как адмирал с ними справляется. Что это было? Где? Не он ли использовал Императрицу в качестве источника, когда на нее напали? Если да, это требовалось обдумать.

— Полегче, — прохрипело существо, приоткрыв один глаз и приподняв голову так, чтобы видеть, что именно делает Дзержинский. — Не портки штопаешь.

— Закрой рот, — ответил Феликс сквозь зубы. — Стоило выпустить тебя из виду всего на один день — на один день! — как ты тут же вляпался в такое дерьмо. Скажи мне, пожалуйста, это врожденный талант или ты где-то этому учился?

— Наша работа сопряжена с определенными рисками, — обиженно буркнуло существо.

— Как будто ты не тяготел к изощренному самоубийству с самого начала, — фыркнул Феликс. — Терпи, Голландец.

Существо открыло глаза и сделало попытку приподняться на локтях, то ли чтобы уточнить, о чем именно говорит Дзержинский, то ли чтобы вцепиться ему в лицо, но осуществить замысел не успело. Вместо этого гостиная вновь наполнилась потоками замысловатой брани сразу на нескольких языках, некоторые из которых давно считались мертвыми, а когти впились в стойку так глубоко, что, пожалуй, в квартире наклевывался небольшой ремонт. На происходящее даже смотреть было больно, страшно представить, какую боль должно было испытывать существо, и какая ответственность в этот момент давила на Дзержинского.

Владимир отвернулся. Не то чтобы ему самому не доводилось оказываться в подобных ситуациях… но они обыкновенно приводили к смерти. Вспомнилось, как врач столовым тупым ножом резал ему ноги, чтобы остановить распространение гангрены. Сам он на тот момент был уже в глубоком бреду из-за воспаления легких, которое убивало его быстрее, чем он рассчитывал, и потому боль от подобия операции доносилась до закоулков сознания не сразу. Но все же доносилась, и тогда он мечтал умереть поскорее, только чтобы перестать чувствовать это все. И, тем не менее, это не шло ни в какое сравнение с тем, что происходило теперь на его глазах.

— Так, основное мы сделали, — бодрый голос Дзержинского вселял некоторую надежду, но поворачиваться Владимир не спешил. — Осталось немного.

— Как мне с тобой повезло, — прочувствованно заявила Химера, и в этих словах определенно присутствовала искренность. — Какое счастье, что однажды ты отрубил мне голову и тут же начал испытывать по этому поводу очень полезное чувство вины.

— Заткнись или я тебя вырублю. Твоя болтовня мешает работать.

— Когда это такое было? — судя по всему, Александр Васильевич начинал приходить в себя и восстанавливать расположение духа вместе с формой тела, во всяком случае, голос начинал звучать все более знакомо и разборчиво. — Я поддерживаю непринужденную обстановку.

— Непринужденной она была бы, если бы ты не намеревался подохнуть у меня на руках, черт бы тебя побрал!

— Больше не намереваюсь.

Дзержинский не ответил. Владимир рискнул повернуться. Основное действительно было позади. Александр Васильевич больше не выглядел кровавым пазлом: конечности располагались на своих местах, но следы от сращивания все еще можно было разглядеть — они светились в темноте, подпитываемые Знаками Феликса, занятого восстановлением брюшного пространства. К счастью, этап запихивания внутренних органов внутрь с последующим рассовыванием по своим местам, Владимир пропустил: о нем теперь напоминало только ужасающее количество черной жижи, растекшейся по ближайшим окрестностям, и оранжевое свечение, покрывавшее торс Колчака почти целиком. Дзержинский выглядел усталым и не слишком здоровым. Оно и понятно: вряд ли у него был внешний источник, а такая операция требовала существенного вложения сил. Очень плохо. Кто бы ни стоял за всем этим, он выигрывал по всем пунктам.

И небольшая иллюстрация: не к этой конкретной главе, а вообще, в целом (я ведь уже говорила, что люблю Химеру).