Метафизика лопаты (беседы с иванычем)

Дом догорал красиво. Во-первых, это было ярко. Во-вторых, окончательно.

Огонь слизывал баги проектирования, кривые стропила и мои давешние надежды на «уютное гнездо». Слизывал с эффективностью промышленного шредера. Я стоял, прислонившись к забору, и чувствовал, как внутри сбрасывается давление. Балласт сгорел. Остался только чистый опыт и пустой участок. Свобода в чистом, дистиллированном виде.

Сосед, типичный адепт культа результата, суетился рядом, махал руками, кричал что-то про пожарных и «всё пропало». Бедолага. Он видел пепелище там, где я видел идеально расчищенный полигон. Для него дом был целью. Для меня — всего лишь затянувшимся экспериментом, который, слава богу, самоликвидировался.

На следующее утро я взял лопату.

Штык вошел в дерн со знакомым хрустом. Это был очередной мой проект. На месте сгоревшего дома я решил делать винный погреб в готическом стиле.

Кто-то скажет: «Копал землю». Глупости. Я копал саму суть Земли. Снимаешь с планеты грунта на штык — и вот тебе привет из девяностых: битое стекло, ржавая пробка, кость, какая-то хрень от старого «Жигуля». Это история. История которую я перебирал руками,наслаждаясьпроцессом. Не стремясь к финалу.

Зачем мне новый дом? Чтобы он снова начал умирать в день новоселья? Чтобы превратился в кладбище моих усилий? Нет, спасибо.

Я копал. Ритм вошел в резонанс с пульсом. Копка это форма медитации. В трюме памяти всплыла теория групп, которую я мучил годами. Математика… Математика, которую я поглощал тоннами ради одной лишь возможности понять структуру хаоса. Всё это было той же копкой. Процесс — это единственная форма жизни, которая не врет. Когда ты в движении, ты существуешь. Как только остановился полюбоваться «результатом» — ты труп. Ты - осыпающаяся штукатурка.

К обеду яма стала глубокой. Я стоял на дне, и над головой оставался только узкий прямоугольник неба. Моя личная территория свободы. Моя экзистенциальная яма.

Сверху заглянул сосед. Лицо у него было такое, будто он увидел черта.
— Ты чего творишь? — прохрипел он. — Зачем такая глубина? Ты же так до Китая докопаешься. Какой в этом смысл? Только время убиваешь. Вызови экскаватор…

Я вытер пот со лба, глянул на него снизу вверх и усмехнулся. Как объяснить человеку, привыкшему строить склепы из кирпича, что пустота — это самый дорогой ресурс на свете? Что яма — это не про отсутствие дома, а про присутствие меня в каждой секунде этого копания?

— Смысла не существует, — сказал я, вонзая лопату в свежий слой глины. — Смысл — это костыль для тех, кто боится упасть в пустоту.

Я посмотрел на срез земли. Там, в пластах, спрессованное время лежало вперемешку с камнями и корнями. Говорят, я его убиваю.Убиваю время! Глупости. Я им питаюсь. Каждая минута, брошенная в эту яму, не исчезает — она всасывается в кровь, оседает в мышцах, превращается в этот четкий, размеренный хруст черенка. Я — хронофаг, и я наконец-то сыт.

Это и есть высшая точка процесса: когда ты не просто тратишь время, а перемалываешь его в собственную тишину, извлекая калории из самого факта своего присутствия здесь. В этой тишине нет ни багов, ни кривых стропил, ни ожиданий соседей. Только шершавость деревянного черенка, впивающаяся в ладонь. Только бесконечный, фрактальный узор грунта.

Я снова нажал на черенок лопаты, чувствуя, как дерево передает сопротивление материка прямо в ладонь. Это был мой личный акт творения. Творения через отрицание. Пустота дышала мне в лицо прохладой, В этой бездне я видел больше порядка, чем в любом достроенном здании. Потому что яма — это единственное место, где ты не строишь себе тюрьму, а расширяешь границы своего отсутствия.

Дом сгорел, и слава богу. Пепел удобрит почву, а я буду копать дальше. До тех пор, пока не переварю последний кусок отведенного мне срока. И тогда мы посмотрим, кто кого — я эту реальность или она мой неутолимый голод к бесконечному процессу. Я художник лопаты. Я копаю, а следовательно существую.

Во-первых, это честно. А во-вторых — чертовски красиво.