Если надо объяснять...

    Для конкурса "Миррорум" в дань памяти поэтессы Мирры Лукенглас.

    https://author.today/post/783798

Если надо объяснять, то не надо объяснять.

Этот вечер в Майкопе — как застывшее варенье.

Мы пытались тишину между строчками впаять,

Обращая немоту в молчаливое смиренье.

Хакурате. Тени в ряд. Под платанами темно.

Ветер с гор приносит вкус ледниковой талой пыли.

Всё, что было решено — просочилось сквозь окно,

В те кварталы, где давно навсегда о нас забыли.

Где-то Белая шумит, бьётся в глинистый мысок,

Размывая берега, словно старые границы.

Разве нам дано тепло, чтобы мы его в песок

Зарывали, опасаясь перевёрнутой страницы?

Этот мир горчит на вкус, словно греческий орех —

Пальцы в зелень измарав, годы мерят расстоянья.

Между "кажется" и "есть" — самый главный в жизни грех:

Оставлять без перевода сострадание сознанья.

Если надо объяснять, то давайте объяснять...

Нам не скрыться от тоски по тому, кто канул в Лету.

Но и память не унять — в ней, как в вечную тетрадь,

Время пишет имена тех, кто дороги поэту.

Пусть летит моё письмо, выбивая дробный слог,

Сквозь гудящие теснины и туман над перевалом

К той, что в нас ещё жива. К той, что где-то между строк,

В вязком запахе крушины безнадёжно замолчала.

    _____

   Авторецензия

    Участие в конкурсе памяти Мирры Лукенглас, с которой я не был знаком лично, оказалось похожим на попытку нащупать связь с поэтессой через текст. В итоге "Миррорум" для меня стал поводом попробовать передать дух её творчества, оставаясь при этом предельно честным.

    Причём тут Майкоп?

    Мирра писала о Воронеже так, что город в её строках оживал и становился осязаемым. Я живу в Адыгее и бывал в Воронеже лишь проездом. Имитация её родных улиц в моём исполнении скорее всего выглядела бы фальшиво. Поэтому за основу был взят Майкоп.

    Улица Хакурате, тяжёлые платаны, гул реки Белой — это то, что я вижу и слышу практически каждый день. Это моя география, которую я использовал как точку опоры. И которую я попытался наполнить её интонациями — чуть усталыми, но внимательными к мелочам.

    И я решил так — если уж говорить о тоске, пусть она пахнет талыми ледниками и зеленью грецкого ореха.

    Тот самый грецкий орех.

    Для меня поэзия... да и не только поэзия, а любое писательское творчество — это когда читатель чувствует в тексте все запахи и вкусы. В моём произведении всё держится на довольно простых вещах.

    Молодой грецкий орех — это не просто плод. Это пальцы, которые невозможно отмыть после чистки зелёной кожуры. Как по мне — это неплохой образ памяти: она горькая и остаётся с тобой, даже если ты всего лишь хотел "попробовать на вкус" прошлое.

    Что же касается описаний природы... Белая — река горная, быстрая, но в черте города она часто бьётся в вязкие, тяжёлые берега. Глинистый мысок, гудящие теснины, туман над перевалом, запах крушины — это работа на контрасте и детали, которыми я попытался оживить текст так, как это делала Мирра.

    И в то же время — всё это в целом, как и "застывшее варенье" в самом начале, символизирует некую вязкость, через которую пробивается моё послание.

    Объяснение необъяснимого.

    Концепция конкурса — "Если надо объяснять, то давайте объяснять" — кому-то может показаться вызывающей. В поэтической среде долгое время доминировала обратная установка: стихи должны говорить сами за себя, а если читатель "не проникся", то это его личные проблемы.

    Но Мирра Лукенглас была другой. Она умела и любила разговаривать, расшифровывать смыслы, превращать сухую букву в живой диалог.

    И я решил выстроить стихотворение как путь к объяснению.

    Первая строфа про "не надо объяснять" — это наша обычная защитная реакция. Позиция закрытости, усталости, признания поражения перед немотой. Мы часто прячемся за "молчаливое смирение", потому что нам проще промолчать и сослаться на то, что нас не поняли.

    Но к финалу акцент смещается. Вторая вариация фразы, которая была ближе Мирре, и которая появляется ближе к окончанию моего произведения — это уже та самая попытка перевода внутреннего оцепенения на обычный человеческий язык.

    "Сострадание сознанья" — для меня это один из ключевых нервов текста. Это когда ты понимаешь, что за каждым именем в "вечной тетради" стоит человек, который когда-то ходил по улицам любимого города. И ещё это сострадание — наш единственный способ сохранить связь с теми, кто "канул в Лету". С теми, кто был нам дорог.

    Техника и ритм.

    Я намеренно старался писать плотно. Прямые рифмы, относительно чёткий ритм. Во всём этом — дань уважения поэтической культуре, которой принадлежала Мирра. И ещё — это каркас, который удерживает эмоцию от распада.

    Моё стихотворение — не просто попытка подражания. Скорее — письмо "до востребования", отправленное туда, где голоса ушедших поэтов продолжают звучать между строк, в шуме реки или в дробном слоге стиха.

    Послание той, чьё творчество всё ещё отзывается в нас, даже если мы находимся за сотни километров от её "Левого берега".

    И признание того, что пока мы пытаемся объяснить друг другу свою боль, мы сами остаёмся живыми.

    Надеюсь, мне удалось объяснить хоть что-то...

    Любые мнения — приветствуются.